11 июля. После полудня мы пошли вдоль восточного берега острова по направлению к северу. Слева высилась большая слоистая гора Мисери с крутыми обрывами и террасами. Особенно крутой и высокий уступ вдоль всей горы образован мощным слоем спириферового известняка каменноугольного периода.
К северу, насколько хватало глаз, расстилалась плоская ровная низменность.
Погода нам благоприятствовала, дул юго-западный ветер, и мы взяли курс прямо на Южный мыс Шпицбергена.
После полудня и ночью мы сделали в районе банки Медвежьего острова три станции (№ 2–4), где измеряли температуру и брали пробы воды с разных глубин. Глубина колебалась от 145 метров в подводном фьорде, который врезается в западный край банки, и до 60 метров над плоской подводной равниной.
Над банкой вода была необыкновенно холодна, с температурой на всех глубинах около 0,8 ℃ и с малым содержанием соли (34,4–34,5 ‰). Это – пришедшая с востока арктическая вода, которая вместе с холодным течением Медвежьего острова огибает банку по краям, а также перекатывается через нее, где и задерживается дольше. К югу от Медвежьего острова мы нашли эту воду еще более холодной.
Над подводным фьордом глубиной 145 метров температура и соленость оказались несколько выше почти на всех глубинах. Очевидно, это воды теплого Атлантического течения на западе, которые, следуя вдоль края банки, проникают в эти долины вблизи дна.
К вечеру мы увидели первый корабль за все наше плавание, с тех самых пор как простились с Норвегией. То был китобойный пароход; он двигался нам навстречу и прошел близко около нас. Капитан окликнул нас из бочки и спросил, не видели ли мы китов. Мы их не видели. Похоже было, что с китами дело обстояло плохо.
Это был один из пароходов китобойной компании, станция которой находилась в Грён-фьорде. Он как раз шел оттуда и сообщил нам, что море свободно ото льда до самой гавани.
12 июля. Когда я был свободен от вахты, около половины второго утра, Улавес спустился ко мне в каюту и разбудил известием, что впереди видел лед. Я поднялся на палубу и увидел впереди и далеко к западу по всему горизонту лед. Не оставалось ничего другого как изменить курс.
Когда я при смене вахт в четыре часа утра вышел снова на палубу, мы еще огибали лед; стоявшим на вахте приходилось временами держать курс прямо на юго-запад, чтобы обойти его. Теперь мы, очевидно, подходили к концу заграждения.
Наконец нам удалось выбраться, и мы пошли хорошим ходом на N и NtE[51], чтобы найти за этим ледяным языком некоторую защиту от сильной волны. Видимость все время была плохая.
Утром мы увидели впереди шесть или семь парусников. Это были промышленники – охотники на тюленей, направлявшиеся на своих небольших судах под убавленными парусами на юг.
Проходя близко мимо одного парусника, мы узнали, что на северо-востоке много льда, вследствие чего стали держаться мористее, на NtW; тем не менее мы скоро наткнулись на лед.
Лед был мелкий и разреженный. Так как ветер посвежел, я остановил мотор, и мы стали лавировать под парусами. Однако около восьми часов утра, когда сменялись вахты, лед начал становиться таким сплоченным, что мне это в конце концов не понравилось, и я взял курс на запад, чтобы выйти опять на чистую воду.
Условные обозначения румбов
Всю следующую вахту, целых четыре часа, нам пришлось держаться западного и северо-западного курса, чтобы выбраться изо льда.
К полудню мы снова очутились на открытой воде. Мы переменили курс на NNW, а к вечеру на N. Последний вел нас прямо к земле.
Но тут надвинулся сплошной туман, и, чтобы не выскочить на берег, я снова взял курс на NNW, следуя которым мы должны были пройти вдоль побережья. Туман держался всю ночь и следующее утро.
13 июля. В течение дня туман перешел в дождь, и видимость стала лучше. Пользуясь одновременно парусами и мотором, мы могли прибавить ходу. Но когда снова надвинулся туман, пришлось опять выключить мотор.
Пасмурно, сыро, холодно и ничего не видно кругом.
Пока я был на руле, Рольф вдруг воскликнул:
– Что это? Течение или мель?
У самого борта «Веслемё» было видно два водоворота. Неужели зверь? Уж не кит ли плывет под судном? Скоро запыхтело под другим бортом, и я увидел спину маленького сельдяного кита, который, изогнувшись, нырнул в глубину.
Он долго следовал за нами, пока мы шли без помощи мотора.
Он появлялся то с одного, то с другого борта; иногда мы видели, как он нырял вглубь, проплывал под судном и поворачивался набок, так что белое брюхо его сверкало на темно-синем фоне моря.
То он плыл впереди «Веслемё», то догонял нас и показывался с противоположной стороны. Мы видели, как он в течение долгих промежутков времени сопровождал нас глубоко под водою, затем всплывал на поверхность, отдувался и снова исчезал, чтобы вскоре начать ту же игру.
Иногда же он, всплывая, не отдувался. Он как будто хотел нам что-то сказать и был рад найти себе общество среди этого бесконечного одиночества пустынного моря.
Суеверный человек непременно увидел бы в этом какое-то предзнаменование.
То был экземпляр, который китоловы называют «карликовым» китом; на норвежском же побережье его зовут «бухтовым китом» (Balaenoptera rostrata).
Я узнал в нем старого знакомого, так как не раз принимал участие в ловле таких китов около острова Сотра к юго-западу от Бергена.
Кит заходит там в мелкие бухты с узким горлом, и местные жители перегораживают вход в бухту китовой сетью, а за неимением таковой – одной или несколькими селедочными сетями, чтобы кит не мог оттуда выйти. Затем сами становятся на мысах и начинают стрелять в кита из луков. Стрелы обычно пускают в воздух с таким расчетом, чтобы они, падая сверху, вонзились в спину кита. Ржавые железные наконечники стрел впиваются глубоко и крепко застревают в мясистой спине своими зазубринами. Раны сильно вспухают, и через несколько дней кит настолько ослабевает – очевидно, от какого-то заражения крови, – что люди спокойно могут приблизиться к нему на лодках и метать в него гарпуны; в конце концов кита обычно убивают ударом длинной остроги.
Рыбаки не знают, отчего эти раны так ослабляют кита или почему наконечники стрел действуют на него куда сильнее пуль самого крупного калибра. Они только утверждают, что известным сортам железа присуща особая сила. Поэтому такие стрелы, наносящие смертельные раны, то есть вызывающие сильную опухоль, хранят особенно тщательно, обычно обкладывая салом.
В сущности же, очевидно, происходит следующее: эти старые ржавые железные наконечники, находящиеся в постоянном употреблении, переносят на своей шершавой поверхности нечто вроде трупного яда с одного убитого кита на другого.
Рыбаки этого не знают, но заметили, что вновь выкованные наконечники не оказывают никакого действия.
В нас кит не пробудил, однако, никаких хищных чувств; мы просто радовались нашему забавному спутнику и любовались удивительно вкрадчивыми, гибкими движениями этого крупного животного в воде.
Видимость стала улучшаться, и мы включили мотор, чтобы быстрее подвигаться вперед. Кит отстал от нас – наверное, его напугал винт.
Я не раз оглядывался, отыскивая нашего приятеля; грустно было с ним расставаться.
Сквозь дождь и туман шли мы дальше; погода стояла сырая и холодная. К восьми часам вечера мы очутились так далеко на севере, что по данным лага должны были находиться перед устьем Ис-фьорда на Шпицбергене. Измерение глубины дало 75 метров – это могло означать, что мы находимся как раз над банкой у южной стороны подводного фьорда, который, по моим соображениям, идет от устья Ис-фьорда через банку в открытое море.
Немного спустя мы снова бросили лот и получили теперь уже 170 метров. Очевидно, мы проходили над руслом подводного фьорда, хотя по счислению должны были находиться несколько севернее.
Я повернул к земле; плохая видимость продолжалась, и мы зорко всматривались вдаль, чтобы не наскочить на берег, – мы не знали точно, на каком расстоянии от него находимся. Уже раньше мы несколько раз приближались к нему, но должны были снова удаляться – туман был слишком густ.
Дождь лил не переставая, и все вокруг отсырело, намокло.
Час за часом продвигались мы вперед; глаза устали от напряжения, но никаких признаков земли не было видно.
Наконец, около 10 часов 30 минут вечера, когда я стоял на руле, в тумане впереди с правого борта показалась черная тень. В ее очертаниях мне почудился крутой обрыв с южной стороны – наверное, это был мыс.
Вскоре я различил и очертания берега, тянувшегося к северу, но и эти очертания внезапно обрывались; все в совокупности похоже было на остров. В середине белело снежное пятно.
Я взял курс на южный мыс.
Наконец, подойдя ближе, мы увидели два маленьких островка под самым берегом и буруны около скал. К югу от южных горных склонов тянулась вдаль низкая береговая полоса.
Мы никак не могли отыскать на карте такого места у побережья Шпицбергена, которое бы отвечало и нашим измерениям глубины и тому, что мы теперь видели перед собой.
Между Белльсунном и Ис-фьордом, если верить карте, рельеф морского дна неровный, с многочисленными мелями и шхерами, до сих пор еще не заснятыми. Очевидно, мы как раз попали на это место; поэтому пошли дальше вдоль берега к северу, правя на самый северный мыс, какой могли рассмотреть за дождевой завесой. Ветер, перекинувшись с юго-западного на северный, дул еще слабо, когда мы брали курс на берег; теперь же вдруг посвежел. На севере встала темная стена тумана.
Вдруг море в той стороне почернело, и мы увидели, что нам навстречу несется шквал, словно выпущенный на волю из мешка. Поспешно убираем грот, а за ним и фок. И пора: едва мы успеваем это сделать, как буря уже воет в такелаже и валит судно набок с такой силой, что реи окунаются в воду, хотя мы оставили только один малый прямой парус. Ветер крепчает, море злится и беснуется, а «Веслемё», испытывая килевую качку, продвигается вперед с помощью мотора.
Число островков у берега беспрерывно растет; издали слышно, как там ревут буруны. Вернее всего держаться подальше от берега.
Если мы действительно находимся там, где предполагаем, то, наверное, скоро обогнем мыс с севера и войдем в устье Ис-фьорда. Однако на севере появляются еще несколько островков.
Наконец мы, по-видимому, достигли самого северного из них. Улавес уверяет, что видит там что-то вроде вехи. Последняя, однако, оказывается мачтой судна, стоящего на якоре по ту сторону островка.
Затем перед нами открывается новый ряд островков, тянущихся дальше к северу. Это уж совсем не соответствует карте. Но как бы то ни было, там на севере должно находиться устье Ис-фьорда. Мы уже различаем северный берег, но тщетно ищем Землю Принца Карла, которая должна находиться в море, против берега.
Тут, на горизонте, поперек устья фьорда, показывается серая полоса, похожая на низменную землю. Быть может, это просто туман?
Нет, это в самом деле земля, которая совершенно запирает вход в устье!
Значит, это не Ис-фьорд. А мы-то радовались, что скоро будем в гавани…
Буря треплет и рвет снасти, волны растут, а перед нами – куда ни глянь – берег, островки, шхеры, рифы и буруны. Малоутешительное зрелище.
Где мы? Во всяком случае, это не Земля Принца Карла. Это еще могло бы быть, если бы первый увиденный нами мыс с низкой отмелью перед горой действительно являлся южной оконечностью острова. Но это никак не вяжется с измеренными нами глубинами – лот показал здесь, так далеко в открытом море, глубину всего 75 метров, тогда как, судя по карте, здесь должна быть очень большая глубина.
И все же – это берег между Белльсунном и Ис-фьордом; только там карта показывает такое множество островков и шхер.
Однако дойти до Ис-фьорда при таких условиях – против волны и ветра – дело нелегкое и займет много времени. Те десять или двенадцать морских миль, которые нам надо покрыть, очевидно, дорого нам достанутся. Самое лучшее – лечь в дрейф и поискать якорную стоянку на южном берегу. Меняем соответственно курс.
Поставили фок; ожидаемой скорости, однако, не получили. Кроме того, раз мы должны попасть в Ис-фьорд, то досадно поворачивать обратно и терять то, чего уже достигли. Лучше настоять на своем и продолжать пробиваться вперед, если уж начали.
Итак – поворот и снова к северу. Мы ставим грот со взятыми тремя рифами и забираем несколько мористее, чтобы получить более благоприятный ветер и миновать буруны на рифах, которые видны на севере.
Проходим порядочное расстояние в северном направлении вдоль берега. Однако последний не уклоняется к востоку, как мы ожидали, а цепь островков обрывается. Странно!
Проходит час за часом… мыс сменяется мысом… Мы продолжаем идти к северу. Ну, теперь, кажется, конец!.. Но что это, неужели за последним мысом вынырнул еще новый?!
Теперь мы и его обогнули, больше мысов действительно не видели.
По карте берег здесь должен повернуть к северо-востоку, но скорее похоже, что он круто обрывается и затем повернет на юго-восток. Новое несовпадение. И все-таки мы несомненно находимся близ устья Ис-фьорда; вон за тем выступом перед нами должен открыться островок Крепость.
И он тут как тут. Наконец-то хоть одна примета совпадает.
Однако удивительно широкое устье у этого фьорда! Мы не различаем противоположного берега с мысами Дауман и Алкхорн. И как широк Грён-фьорд – восточного берега его тоже не видно!
Вероятно, виновата дождливая погода, так как не может быть сомнения, что теперь мы уже в Ис-фьорде. Машинист, бывший здесь раньше, тоже узнает наконец низменный полуостровок на западной стороне Грён-фьорда.
Мимо полуостровка и островка, принятого нами за остров Крепость, мы проходим во фьорд, простирающийся к югу, и берем курс на восточный берег, где должна находиться радиостанция. Странно, что мы до сих пор не можем различить берега сквозь завесу тумана и дождя.
Мы уже давно отдали рифы у грота и быстро двигаемся вперед, пользуясь и парусами и мотором.
Нелегко дался нам этот фьорд!
Когда мы сидели за обедом, приблизительно в половине первого, к нам поспешно спустился машинист и вызвал меня наверх. Он заявил, что фьорд впереди вдруг закрылся и не видно ни домов, ни радиостанции, ни китобойной базы. Он совсем не узнает местности.
Я поднялся наверх. Вдали большой ледник, бросавший на нас свой холодный свет из-под нависшего тумана; впереди с обеих сторон фьорда выступала из воды низменная песчаная отмель, которая, по-видимому, совершенно преграждала доступ в фьорд.
Очевидно, мы уже прошли мимо станции, и я выругал людей, которые ее прозевали.
Снова пошли в северном направлении к длинной низкой косе, вытянутой к северу. Радиостанция должна быть там. Нельзя не увидеть ее высоких мачт издалека. Но построили станцию только в прошлом году, и наш машинист, побывавший здесь несколько лет тому назад, не имел представления об ее внешнем виде.
По пути мы миновали рукав фьорда, ответвлявшийся в юго-восточном направлении; в глубине его виднелся большой зловеще-голубой ледник.
От этого зрелища мне стало не по себе. Странно, что Исаксен[52] не нанес этого крупного ледника на свою карту Грён-фьорда, как не занес и того первого ледника, который мы видели в устье фьорда южнее, где было так мелко.
Мы приближались к косе. Теперь предстояло выбрать место для якорной стоянки. Однако где же китобойная база? И где радиостанция с ее высокими мачтами?
Я водил подзорной трубой вверх и вниз, рассматривая берег, но не видел никакого признака людей; ничего, кроме большого обледенелого бугра на самой крайней оконечности косы.
Не знак ли это?
Мы продвинулись еще вперед – по-прежнему ничего не было видно, а берег на севере сворачивал к востоку!
Это становилось уж чересчур загадочным.
Вдруг мне пришло в голову, что мы попали совсем в другое место. Я принялся изучать карту. Песчаная мель, подобная банке, виденной нами южнее… да ведь она должна была пересекать пролив Принца Карла! Там же к югу от мели находится большой ледник. И дальше рукав фьорда, отходящий к юго-востоку со своим «Неуютным» глетчером в глубине… Трудно придумать более подходящее название для этого зловещего ледника!.. Да и находившаяся мористее продолговатая Земля Принца Карла тоже объясняла наше бесконечное ночное плавание в северном направлении…
Ну, конечно, так все и есть.
Мы оказались немножко впереди нашего счисления. Введенные в заблуждение первыми измерениями глубин, показавшими небольшую глубину мористее, чем следует по карте, мы вообразили себя дальше к востоку, чем были в действительности. Первая виденная нами земля была Седловатая гора на южной оконечности Земли Принца Карла. Название подходящее, так как скала в самом деле похожа на седло. Островки принадлежали Земле Принца Карла, но их было в действительности больше, чем на карте, а плоская земля впереди была низменной равниной Земли Принца Карла, на фоне которой Седловатая гора показалась нам островом.
Вот так все было просто; удивительно, что мы сразу не сообразили, в чем дело, и, напрасно огибая эту землю, проделали путь к северу во много раз длиннее, чем если бы сразу вошли в Грён-фьорд, перед устьем которого мы как раз находились. Вот как можно заблудиться в море, если не доверять своему счислению.
Теперь не оставалось ничего другого, как только идти к большой лагуне Ричарда на западном берегу пролива. Там нам, наверное, удастся запастись водой для мотора, а быть может, и застрелить пару гусей.
Вся восточная сторона Земли Принца Карла представляет собой низменную, замечательно плоскую равнину, над которой на западе круто подымаются горы.
Ужасающее мелководье; нам пришлось бросить якорь далеко от берега на глубине 7 метров. Было около шести часов утра, когда мы пришли на стоянку.
Двое-трое из нас отправились на веслах на берег. Лагуна, очевидно, служила постоянным местом пребывания гаг, которых там было множество. Видели мы здесь в воде и нескольких тюленей, гуся же всего одного, да и тот летел слишком высоко.
Мы проходили по этой болотистой земле, бедной и мало оживленной. Пара куликов да несколько крачек – вот все, что мы видели. Там и сям попадались мелкие лужи, но вокруг них не было видно никаких голенастых птиц.
Идти было невероятно трудно. Ноги глубоко вязли в мягкой грязи. Последняя была разбита трещинами на правильные участки, что так обычно для мягкого грунта полярных стран. Обычно такой грунт называют полигональным, так как участки имеют вид пяти– или чаще шестигранных многоугольников.
Вскоре мы почувствовали, что в трещинах или бороздах между многоугольниками нога встречает больше упора. Оказалось, что трещины были выполнены мелкими камнями, словно вымощены. Почва же внутри многоугольников была такая мягкая, что мы глубоко в ней увязали. Состояла она из тонкого ила без единого камешка, как бы глубоко мы ни прощупывали ее палкой. Иногда местность была похожа на кладбище с маленькими могильными холмиками, расположенными плотно в ряд, или же на поле, где играли дети, которые наделали себе клумб без цветов, обложив каждую аккуратно подобранными мелкими плоскими камешками.
Странное явление, выраженное здесь ярче, чем мне до сих пор приходилось наблюдать. Впоследствии я имел случай изучить его подробнее.
В большой лагуне плавало несметное количество гаг, так же как и в малой лагуне, расположенной дальше от моря. Здесь были представлены оба вида этой птицы – и простые гаги, и королевские.
Одна стая за другой тянулась с моря, пролетала над лагунами и некоторое время кружила над соединяющим их проливом. Представлялся прекрасный случай поохотиться, и двое из нас, машинист Якобсен и я, засели на низкой косе, тянувшейся навстречу проливу, и принялись стрелять в птиц, проносившихся над нами.
В короткое время мы настреляли их с дюжину, что составило ценное добавление к нашему меню на яхте.
15 июля. На следующий день дул свежий ветер с юго-запада, против которого нельзя было идти. Пришлось отстаиваться на якоре на том же самом месте, и мы сами не знали, что нам делать дальше.
Идти ли к юту, в Грён-фьорд, в надежде пополнить там наши запасы керосина? Но если мы его там не получим, то напрасно израсходуем значительную часть оставшегося запаса; вдобавок мы здесь находимся уже недалеко от северного побережья Шпицбергена, главного района наших будущих работ.
Поэтому мы предпочли выждать.
Вечером ветер улегся, и ночью наступил штиль при гладком как зеркало море. По всей вероятности, завтра подымется северный ветер.
16 июля. Так и есть. Уже в семь часов утра задул свежий северный ветер. Надо было скорее сниматься с якоря, чтобы миновать мели, прежде чем ветер начнет крепчать и разведет большую волну. Если верить карте Исаксена, глубина там не больше 4 метров.
Мы не ставим парусов, решив пользоваться только мотором, чтобы легче было управлять яхтой, если ей будет грозить опасность сесть на мель. Во всяком случае, рискованно идти под парусами, когда ветер несет судно на мель.
Видимость была еще хорошая, но горы на берегу успели окутаться туманом, и мы не могли пеленговать, чтобы найти самый глубокий фарватер. Оставалось только держаться по возможности середины пролива и идти по лоту.
Мы начали пробираться вперед. Становилось все мельче; лот показал 9, 8, 7 и даже 6 метров. Наконец, 5 метров, а затем чуть больше 4 метров. Теперь уже немного воды оставалось у нас под килем; осадка «Веслемё» – три метра; значит, небольшая волна и – мы сели.
Меньше 4 метров лот, однако, не показал. А затем глубина стала постепенно увеличиваться, и мы выбрались благополучно. Ветер свежел. Мы поставили все паруса, выключили мотор, подняли даже косой фок и стрелой понеслись на юг по проливу Принца Карла.
Спустя некоторое время туман под влиянием холодного северного ветра разошелся, и по обеим сторонам пролива открылись чудесные виды – горные вершины и ледники. Вскоре мы приблизились к обширной низменной равнине, пересекающей южную часть Земли Принца Карла, а на юге виднелась высокая гора Седловатая. Мы могли теперь разглядеть эту местность, мимо которой проходили так близко, но ночью, в дождь и туман. Углубление в средине «седла» легко было узнать.
Дул свежий ветер, который разводил довольно сильную волну, когда мы с юга огибали мыс Дауман на северной стороне входа в Ис-фьорд. В самом устье фьорда мы увидели на горизонте белую полосу. Лед или это зрительный обман? В подзорную трубу это казалось зеркальной гладью моря в штиль. Однако трудно было предположить там штиль, когда здесь вокруг нас бушевали ветер и волны.
И тем не менее это оказалось полосой штиля. Там, к югу от нас, выходило в море судно с работающим мотором и повисшими парусами. Впоследствии мы узнали, что это был Адольф Гуль, отправившийся исследовать северное побережье.
Скоро и мы попали в полосу штиля; паруса повисли, и мы легли в дрейф. С большим удовольствием мы посидели часок на палубе, греясь на солнце.
Затем мы включили мотор и воспользовались случаем произвести измерения температуры, а также взять серию проб воды на разных глубинах – вплоть до самого дна.
Но тут снова поднялся ветер. Двигаясь под парусами и мотором, вспенивая воду, наша яхта прошла мимо острова Крепость прямо в Грён-фьорд. Теперь Крепость была настоящая, и все кругом в точности соответствовало карте.
Вскоре мы завидели высокие телеграфные мачты и дым над крышей китобойной станции. Вдобавок там развевался норвежский флаг. Над другой хижиной, на горном склоне, пестрели также полосы американского флага. А два черных бугра на щебне под отвесными скалами обозначали входы в две угольные шахты.
Тут мы очутились под ветром за китобойной станцией, и в нос нам ударил неприятный запах ворвани. Мы пошли мимо, стараясь держаться как можно дальше, чтобы избежать этого аромата.
Наконец якорная цепь с грохотом упала на дно, недалеко от стоявшей здесь шхуны, принадлежавшей Анкерской угольной компании[53].
После ужина мы съехали на берег, в гости к Улафу Хенриксену, начальнику самой северной радиостанции в мире[54]. Он от всей души приветствовал нас и в течение всего нашего пребывания там не уставал оказывать нам гостеприимство и всяческую помощь.
Встретили мы здесь также двух его помощников – Бренне и Мора – и машиниста Харальда Хагерупа, участника датской экспедиции Мюлиуса-Эриксена[55] в Гренландию в 1906–1908 годах.
Кроме того, здесь находились шведский инженер Дальквист, заведующий американской шахтой, и господа Стаксруд и капитан Мо, оба посланные фирмой Бьелланна в Ставангере для поисков новых залежей угля. Стаксруд, брат капитана, проводил здесь исследования вместе с Гулем, а теперь занимался гидрографическими работами между Ис-фьордом и Белльсунном.
Мы провели интересный вечер с этими людьми, от которых услышали много нового для нас.
17 июля. На следующий день стояла скверная погода с сильным северным ветром, так что в море нечего было делать. Зато мы уютно пообедали у начальника радиостанции, наслаждаясь приятным теплом жилого дома и слушая, как за дверями завывает буря.