Окончив еду, мы подумали о путешествии. Выйдя из чума, мы нашли, что нас уже ожидают сани наготове, запряженные пятью великолепными оленями. Это были маленькие легкие санки, называемые «адлиурс» в отличие от «хан», т. е. обыкновенных перевозочных саней. «Адлиурсо» по-самоедски значит «скоро», следовательно, эти маленькие санки заменяют у самоедов курьерский поезд. На адлиурс сел Миколка и укатил. Я понял, что он поехал, чтоб привести еще несколько оленей. Быть может, вы удивляетесь, каким образом я понимал, что нам говорили, и отвечал в свою очередь. Должен объяснить, что в предыдущую свою поездку в Россию я научился немножко русскому народному говору, а потом усовершенствовался самообучением. И хотя самоедское произношение очень отличалось от русского, даже больше, чем произношение русских арктической России[53], однако я кое-что понимал. По своей привычке я прежде всего стал изучать туземные собственные имена и их произношение. Самоедский язык чрезвычайно труден для произношения. Состоит он по большей части из придыханий, изменений слов и неуловимых оттенков, которые ни по какой системе письма не могут быть точно переданы. Но, благодаря особенному вниманию и природной чуткости уха, мне удалось схватить точный звук обыденных слов и выражений, так что мне было совсем не трудно обмениваться мыслями. Но в начале разговор был комический, во время которого часто приходилось прибегать к знакам и рисункам. Иван был настоящий актер, и, благодаря этому, а также моему карандашу и бумаге, мы прекрасно подвигались. Замечательно, каким малым количеством слов мы обходились при этом. Так, например:
Англия олени? Нету?
Англия тю? Янгхо?
выражает вопрос так же хорошо, как целая сотня слов.
Пока Миколка ездил, олени были доставлены, а через час появился и Миколка в сопровождении невзрачного человека с печальным лицом, которого звали Анашка. Он правил упряжкой белых оленей и был, очевидно, человек с весом. Мы поехали. Саней было пятеро и 23 оленя. Иван правил пятью оленями, а к задку его саней были привязаны четверо других, которые тащили мои сани. Гиланд тоже составлял часть сложного организма; его вез Шабла, грязный новоприбывший человек, а Анашка правил своей упряжкой пяти белых оленей.
«Пророк» Анашка
Не будь у нас письма губернатора, мы вовсе никогда бы не отправились, потому что олени линяли и, значит, находились в наихудшем состоянии. Я настоял, чтобы мы поехали прямо к устью Гусиной и вернулись бы через три дня. Иван, по-видимому, считал это вещью выполнимой.
Подготовка к поездке
Итак, сначала двинулись мы на северо-восток. Но едва мы проехали часа два, как попали в ужасную местность: она вся состояла из бездн, обрывистых и полных снегу, который нависал таким образом, что даже олени не могли с ним справиться. Тогда Анашка («пророк», как я его назвал, за его белых оленей и за то, что он выражал свое мнение во всех важных случаях) пошел вперед один посмотреть, можно ли идти дальше. Вернувшись, он сказал просто: «Нельзя». После чего все с радостью решили вернуться домой. Но я воспротивился: «Посмейте только вернуться назад, и я приведу к вам губернатора и вы, клянусь вам, пойдете в Сибирь». Тогда они захотели еще раз посмотреть бумагу. Разостлали бумагу на землю и легли, уткнувши в нее носы, между тем как Анашка, который один был грамотен, медленно читал ее. «Здесь нет Колгуева, только Печора», – говорит Анашка, хлопая по бумаге. «Печора или нет, вы пойдете, – сказал я. – Колгуевом управляет архангельский губернатор». Они очень рассердились, но решили идти, и так как мы не могли ехать на северо-запад, то двинулись на юго-запад – очень чувствительный компромисс. Местность оказалась более проходимой. Вскоре мы очутились на болотах, объезжая те холмы, вдоль которых шли раньше. Четыре часа спустя мы вдруг наткнулись на вторую стоянку самоедов, которые только что прибыли сюда и устанавливали чумы. Глава их был Антип. Это был красивый старик с длинной седой бородою, похожий на изображения Моисея. Цвет лица у него был шоколадный, тогда как у Ивана желтый. Он дал нам настоящего чаю, и мы намазали на хлеб оленьего сала вместо масла. Меня поразил длинный поезд саней, из коих на некоторых были лодки. Впоследствии я узнал, что Антип – самый богатый и уважаемый человек на целом острове. Область его кочевья обнимала верховья Песчанки, и он рассказал мне, что это он стрелял на Гусиной в тот день, когда мы слышали выстрелы. Я с трудом объяснил, что для перевозки нашего имущества нужно больше саней. Поэтому, когда мы отправились в семь часов, Антип с сыном поехал с нами на своих санях, таким образом, число наших оленей увеличилось до сорока шести. Мы сейчас же очутились среди холмов и скоро повстречались с своими старыми друзьями: оврагами. Мне хотелось бы дать хотя приблизительное представление о тех чудесах, которые проделывали олени. Раз мы подъехали к оврагу, на противоположной стороне которого возвышалась снежная стена в 6–7 футов высоты. Мы должны были перейти овраг непременно в этом месте, потому что дальше крутизна холма совершенно не позволяла проехать на санях. Мы вышли из саней и пошли пешком. Упряжку оленей, состоявшую из пяти штук, запряженных рядом, подвели к краю оврага и выровняли их, протянув перед ними длинную палку. Потом палка была поднята и по команде все пять оленей, связанные вместе, перескочили через овраг на покатость снежной стены и вскарабкались по ней, таща за собою болтавшиеся сани. Все упряжки перешли овраг таким же образом. Олени могут делать такие штуки благодаря длинным и острым «ножным копытам», которые упираются в снег. Сами мы спустились с холма и перешли овраг пониже. Иногда мы оставались в санях, крепко держась за них, и переносились через овраги. Перед прыжком олени пускались в галоп и затем перескакивали вместе с санями и седоками.
Упряжка Анашки на отдыхе
Мы нашли, что путешествовать таким образом на оленях, не имея пальто, ужасно холодно: с севера дул резкий ветер и наступил туман. Но самоеды очень любезно предложили каждому из нас «совик». Это одежда с капюшоном из оленьей шкуры мехом внутрь. Она очень тепла и удобна, но в ней плохо слышно.
С непривычки трудно сидеть на самоедских санях. Удобно сидеть на них можно только одним способом, а именно, так, как делают самоеды. Я редко видел рисунки, на которых был бы правильно изображен этот способ посадки. На рисунке, приложенном к описанию путешествия Норденшёльда на «Веге», сани изображены неверно, олени запряжены неправильно, и седок сидит не на той стороне саней. Рисунок этот, кажется мне, заимствован с одной старой гравюры, которую я однажды видел. Самоеды всегда садятся на левой стороне саней и держат в руках длинные вожжи, идущие от крайнего левого оленя. Но об этом до будущего раза.
Самоедский совик
1 июля. В половине третьего мы подъехали к озерку, возле которого было хорошее пастбище. Здесь мы остановились, и все олени за исключением пяти штук были распряжены, а все самоеды залегли спать в одной и той же позе. Они легли навзничь на спины, протянув по швам руки, как мне казалось. Но в действительности это были просто рукава, руки же они сложили на груди под платьем.
Тем временем я прошелся к озеру, которое, как мне казалось, должно было посещаться гусями. Я ждал полтора часа, но гуси не появились. Несколько пар плавунчиков подорожных (Phalaropus hyperboreus) летали и плавали там и сям с резким криком «твит-твит». Гнезд их я не нашел. Вернувшись в 4 часа, я лег спать в лощинах под защитой холма. Спал я с большим комфортом, так как мой совик удерживал тепло, несмотря на туман, мороз и гололедицу. Около 9 часов прояснилось, и я сварил немного либиховского бульона для себя и для Гиланда. Самоеды ели пищу, взятую ими с собою.
Затем прошло много времени, прежде чем были приведены олени, которые зашли довольно далеко. Моя подзорная труба очень пригодилась здесь. Самоеды не имели ни малейшего представления, где находились олени. Шабла отправился на своих адлиурс по совершенно неправильному направлению и, поездив некоторое время по окрестностям, вернулся назад в довольно мрачном настроении. Тем временем я взобрался на вершину холма и, внимательно осмотрев в трубу окружающую местность, заметил наконец рога двух оленей: остальная часть стада находилась, очевидно, в лощине. Я указал Шабле направление, и скоро он привел оленей.
Вследствие наших стараний объезжать наиболее труднопроходимые места, мы сильно уклонились на юг от первоначального направления и потому повернули теперь прямо на север, пересекая холмы, по которым я пешком проходил с Гиландом; потом в нескольких милях от северного берега острова мы повернули на запад. Держась этого направления, мы в половине четвертого достигли устья р. Гусиной.
С большим удовольствием заметил я в подзорную трубу нашу палатку, которая находилась, по-видимому, в том же положении, в каком мы ее оставили. Самоеды стали теперь ужасно комичны. Я указал им маленькое зеленое пятнышко по ту сторону речного устья. «Это мой чум», – сказал я. Они расхохотались, приняв мои слова за шутку. Все время они смотрели теперь на море; то один, то другой указывали на различные предметы во льду, как на открытие, но такое указание всегда заканчивалось словом «нет». Наконец они все вместе остановились и казались крайне смущенными. «Что такое?» – спросил я их. Пророк Анашка, сердитый, как спугнутый медведь, указал рукой на морской лед и просто сказал: «Нет губернатора – нет лодки». Так вот оно что! В своих бедных смутных умах они вообразили, что его превосходительство архангельский губернатор потерял здесь во льду свое судно, послал нас за помощью, а сам, сидя на своих вещах, ждал освобождения, или же, наконец, что если нас осталось в живых только двое, то они найдут остатки судна, полного дерева и разной рухляди. Совесть моя была чиста. Я не обманывал их, я не говорил ничего подобного. Но они были взбешены, ужасно взбешены и совершенно сбиты с толку. Они не могли понять, каким же способом попали мы на Колгуев.
Они нашли брод, которого мы не подозревали, около мили пониже нашей палатки. Мы переехали речку, стоя на санях, которые при этом совершенно покрылись водой. Переехав речку, мы остановили сани, потому что мне с Гиландом нужно было выйти и вырыть свои сапоги. Все было в том же положении, как и при нашем уходе, точно мы и не уходили. Сокол по-прежнему летал на том же месте, что меня очень изумило, так как мне кажется, он давно уже мог найти себе другую подругу. И гуси поднялись с гнезда, как только мы подошли. Они, очевидно, насиживали свои четыре яйца, потому что одно из них, которое я разбил, так как был очень голоден, оказалось полувысиженным. Затем мы вырыли свои сапоги, которые оказались в совершенно исправном виде и только немного пахли землей. Мы вернулись назад, вскочили на сани и поехали вдоль реки к палатке. Все было в сохранности.
Много времени ушло на упаковку и нагрузку наших вещей на сани. Пока мы занимались этим, самоеды совещались относительно нас. Это меня очень забавляло. Я не мог разобрать, конечно, что они там бормотали, но смысл их разговора уловил из их жестов и т. п. Несомненно, мы были загадкой для них, не духами, однако, потому что мы дали им поесть.
Они очень торопились ехать назад, но я полагал, что нам не мешает поесть и отдохнуть. Когда же они сказали, что здесь нечего есть оленям, я велел им распрячь оленей, а они уж сами найдут себе пастбище. Они поворчали, но наконец, оставив пятерых оленей для адлиурс, остальных отпустили на свободу.
Впечатление, произведенное топором, вырытым нами из ямы, в которой он был запрятан, было очень сильно. Все они захотели его иметь. «Мне, мне! топор, хорош, очень хорош, им хорошо делать сани, это не колгуевский топор. Колгуевский топор нехорош» и т. д. Насилу я отстранил их. Только Шабла, грязный Шабла, поглядывал на топор таким жадным взглядом, что я не доверял ему и, можете быть уверены, поглядывал и за ним. Мы взяли с собой с яхты два больших куска соленой свинины и угостили теперь ею самоедов, сварив ее в своем единственном котелке. Для этого был сложен великолепный костер из наносного леса, в изобилии лежавшего вокруг.
Шабла курит трубку Гиланда
Самоеды ели свинины немного, будь это гусь или олень, они съели бы в четыре раза больше. Они не могли понять, что это такое, а я не помнил, как по-русски называется свинья. Помнил только слово окорок, вот я и сказал им, что это окорок. Но так как это не помогло, то я по обыкновению прибег к карандашу и пантомиме. Я нарисовал им свинью, но они приняли ее за особый вид тюленя и сказали, что у нее ноги неверно сделаны. Тогда я стал на четвереньки и начал хрюкать, они очень смеялись, но все-таки не понимали. Только Пророк сказал: «Да-да», – ему приходилось видеть свинью в Архангельске. Анашка не был, следовательно, колгуевским аборигеном, и тут я только понял, почему он мастер писать и читать, тогда как другие неграмотны.
После этого все мы: Иван, Анашка, Шабла, Антип с сыном, Гиланд и я – в числе семи человек забрались в мою маленькую палатку (семь футов на семерых), где очень весело провели вечер; я дал каждому из них немножко водки и предложил им трубку с табаком, которая обошла всех, только Анашка не курил, зато Иван выкурил двойную порцию. Затем я вынул большой раскрашенный атлас, изображавший скандинавских птиц, а также свою дорожную книжку с рисунками птиц; они рассматривали все это с величайшим интересом, сказали, какие птицы водятся на Колгуеве, какие – нет и как они называются по-самоедски. При этом они оказались очень рассудительными и поражали меня своими разумными аргументами. Я был положительно изумлен точностью даваемых ими сведений, и почти все, в чем я сомневался еще тогда, впоследствии я нашел вполне согласным с фактами. Они говорили, что белая сова не гнездится на Колгуеве, хотя и прилетает летом из-за моря, что Pagophila eburnea зимою здесь очень обыкновенна, и много других фактов подобного рода. Затем все они уверяли, что ласточка – колгуевская птица, но я уверен, что за ласточку они приняли поморника.
2 июля. Мы поспали немножко, в полночь встали, поймали оленей, сложили палатку, развели костер, сварили завтрак и в 4 часа утра были готовы к отъезду. Затем я написал записку Повису, в которой сообщал ему, что мы переменили план и направляемся в Шарок. Я присоединил ее к первой записке и зарыл жестянку опять у креста Святого Николая. Самоеды не могли понять этой церемонии, но Пророк прочел записку вслух, они все серьезно и важно выслушали, потом должны были ее отдать и ворчанье их прекратилось.
Было в высшей степени неприятное утро: дул резкий северный ветер, и выпал густой снег, скоро покрывший землю; мы не сожалели, впрочем, об этом, потому что дорога стала лучше. Мы приняли на этот раз более северное направление и пересекли верхние воды рек Конкиной и Великой. Все ехали так быстро, что к 8 часам утра сделали 30 верст, и тогда раскинули палатку. Поездка была восхитительна. Эта сторона гор показалась мне не так изрезанной оврагами, как противоположная. Но трудно сказать, так ли это, потому что самоеды, которые отлично знают местоположение, старались ехать по более легко проходимым склонам холмов, между тем эти же холмы, если б мы шли пешком, могли бы оказаться крутыми и труднопроходимыми. И очень часто мы проезжали большие расстояния по склонам снежных оврагов, если склоны были не слишком круты. Для новичка это страшновато; оленей самоеды пускали в таких случаях галопом по снегу, который лежит здесь не горизонтально, а под углом, благодаря чему вторые сани, на которых сидел я с Гиландом, скользили боком по наклону, и мы каждую минуту ждали, что вот-вот полетим на дно оврага в бушующий поток. Сани с нашим грузом тоже часто бывали в затруднительном положении, однако все обошлось благополучно. Мы довольно крепко спали до полудня, потом выпили чаю с ветчиной и винными ягодами и опять дали самоедам окорок, который, по-видимому, понравился им больше, чем прежде.
Им очень не хотелось раскладывать костер, они говорили, что нет дерева и потому нельзя его сделать и что нам нужно спешить. Тогда я начал собирать мох и Гиланд сделал то же самое. Увидав, что мы готовимся таким образом развести костер, они покорились необходимости и скоро доставили нам много мху и ползучей березки. Я предоставил им разжечь костер, надеясь увидеть какой-нибудь любопытный способ добывания огня или искр, но был очень разочарован: они просто вынули из карманов русские спички.
Пробывши долго на Колгуеве, мы в отношении терпения и медлительности стали на три четверти совершенными самоедами. Но в первые дни наших скитаний с ними мы находили эти качества очень неприятными. Я много сердился на них и беспрестанно стращал их. Но изменить природу самоеда так же невозможно, как и природу всякого другого человека, сколько б вы ни сердились. Сегодня вам удастся поставить на своем, а завтра вы снова встречаете то же. В конце концов положения вы не улучшите, а только сами утомитесь. А вот образчик их медлительности.
Олени пасутся, рассыпавшись на большом пространстве, но самоеды не тронутся с места за ними, пока не сложат палатки или чума и не уложат все до малейшей вещицы на сани. Тогда только загонщик садится на адлиурс и отправляется за оленями. Требуется около часу времени для того, чтоб найти и привести их. Затем их нужно отобрать, потом запрячь и тогда, наконец – нет, даже и теперь еще не все кончено. Сначала они садятся на землю минут на двадцать или около того и нюхают табак. Нюханье табаку – одна из характерных черт самоедского быта. Для нюханья они покупают у русских махорку, которую для этой цели растирают в порошок. Табакерки их сделаны очень остроумно. Обыкновенно они делаются из коровьего рога, широкий конец которого затыкается, а кончик пробуравливается; через это отверстие табак при нюханье высыпают на ноготь большого пальца. Иногда они затевают табакерку из дерева или металла, но и тогда придают ей форму коровьего рога, согласно принципу, известному всем антропологам и составляющему причину того, что мы придаем тыквообразную форму бутылке или ставим пуговицы назади сюртуков.
Шабла курит трубку Гиланда
Однако наконец мы все-таки отправились и ехали очень хорошо. В 10 часов вечера самоеды составили совет относительно того, что олени устали, и по окончании его повернули на юг в проход между холмами. Когда мы затем остановились, Антип с сыном отправился дальше, захватив с собою многих оленей. Оказалось, что со времени встречи нашей с Антипом, чум его отодвинулся и находился теперь в расстоянии пяти верст.
3 июля. Мы заварили чаю и поджидали Антипа. Не очень долго спустя сын его вернулся, но без него и привел нескольких свежих оленей. В 1 час ночи мы выехали и в 3 часа достигли Иванова чума.
Было так холодно и неприютно, все так затвердело от мороза, что я не пытался разбирать свои вещи сейчас же. И таким образом мы второй раз пошли спать в чум. Мы теперь не так устали и потому больше заметили неудобство помещения. Я был, должен признаться, не очень доволен: края чума отставали на несколько дюймов от почвы и нам нечем было покрыться, чтоб защитить себя от сквозного ветра, так как женщины и дети находились на другой стороне чума, то я не мог достать оленьих шкур, которые там были свалены. Число шкур, кроме того, уменьшилось, так как часть их мы брали с собой для сиденья в санях, и они смокли при переезде через речки, а потом смерзлись колом. Но в конце концов мы уснули, и последнее, что я видел, был старый Матрос, с полувиноватым видом подползавший к Гиланду, надеясь найти себе комфортабельное положение возле его головы.
Самоедские ножи