Теперь я буду рассказывать события изо дня в день по мере того, как они происходили, только иногда делая отступления для разъяснения того или другого пункта, который сам по себе был бы непонятен. Таким способом, думается мне, я лучше всего раскрою перед вами жизнь этого одинокого народа, которому мы столько обязаны не только беседами, но, быть может, и самой жизнью. Мы были долгое время их товарищами, делили с ними их повседневные заботы, жили бок о бок с ними, ели с ними из одного котла, кочевали с ними, одним словом, мы были самоедами.

В 2 часа пополудни сегодня во вторник, 3 июля, мы встали, а к половине четвертого был готов и подан обед. Самоеды едят, как и мы, три раза в день. По-самоедски всякая еда называется «зейндо».

Зейниц-зейндо = завтрак.

Ялерня-зейндо = обед.

Вайосум-зейндо = ужин.

Итак, мы ели теперь «ялерня-зейндо». Женщины приготовили превосходного вареного гуся, и, когда съели его прямо из котла, в котел всыпали ячменной муки и получился настоящий суп или щи. Самоеды ели по обычаю русских крестьян все из одного котла, но у нас были свои железные чашки. Вареный гусь вылавливался согнутым гвоздем и затем раскладывался или на низеньких деревянных столах, или в деревянных чашках, которых в чуме имелось несколько штук. Собаки, пока мы сидели в чуме, не надоедали, но стоило выйти оттуда, и они становились несносными. Невозможно было шагу ступить, чтоб за вами не последовала целая стая лающих дворняжек. Особенно надоедлива была одна, очень красивая собака, любимица старой Устиньи, по имени Хвилька; она укусила Гиланда. При этом она не издала ни звука при нападении на него, а просто подошла к нему сзади и укусила. К счастью, укус был незначителен, но он, конечно, очень беспокоил Гиланда.

Наша палатка и чум Ивана

День выдался сегодня такой неприятный, со снегом и резким северным ветром, что ничего нельзя было делать, и мы принялись устанавливать свою палатку. Дело оказалось не из легких. Трудно было найти место, куда можно бы было вбить колышки, так как почва была песчаная. Ветер тоже был против нас: расставлять палатку было так же легко, как убирать паруса во время шторма. Самоеды помогали нам и очень завидовали нашей палатке, находя ее гораздо лучше чума. Пришло время, когда мы охотно поменялись бы с ними. Но пока еще мы не испытали дождя и потому твердо верили в «водонепроницаемость» своей парусины.

4 июля. Сегодняшний день с утра был хорош, и мы с радостью узнали, что наши друзья собираются передвинуться к месту, находящемуся вблизи большой реки Песчанки, с которого можно будет наблюдать за гусями, посещающими речное устье.

Я опишу детали несколько подробнее и скажу раз навсегда, что, по нашим наблюдениям, то, что верно для колгуевских самоедов, верно и для самоедов, живущих на материке, по крайней мере, к западу от р. Печоры.

Самоеды имеют сани трех различных форм: хан, арки-хан и адлиурс. «Хан» – обыкновенные пассажирские сани, на них в крайности могут поместиться двое. Эти сани имеют с каждой стороны четыре, иногда пять подпорок, идущих наклонно к полозьям. «Арки-хан» – багажные сани; они очень крепко построены и имеют только две подпорки с каждой стороны, поставленных перпендикулярно. Об адлиурсе я говорил уже выше; у них четыре наклонных подпорки с каждой стороны.

Нагрузка саней была сделана с тем уменьем, какого можно ожидать от кочевого народа, постоянно передвигающегося ради своих оленей. Они могут оставаться на одном месте только до тех пор, пока олени находят себе достаточно пищи в окрестностях. Но большое стадо оленей скоро съедает свой подножный корм и каждый день пасется все дальше и дальше от чума, и становится все труднее добираться до них. Тогда через несколько дней самоеду ничего больше не остается, как сложить пожитки и передвинуться на новые пастбища. Неудивительно поэтому, что самоеды отличные укладчики. Всякая вещь находит себе место как бы по мановению волшебного жезла.

Женщины и дети разбирают чум, складывают его на «арки-хан», потом укладывают горшки и шкуры. Тем временем мужчины кладут на сани бочонки, лодку и дрова. Лодки («ар-но» по-самоедски) у них очень легкие. Они без киля, но имеют обыкновенно два подводных полоза, благодаря чему они очень устойчивы и легко проходят по илистому дну. Они 9 футов длиною и 3¹/₂ фута в поперечнике.

Следует отметить, что чумы помещаются обыкновенно на круглом песчаном плато, которых много имеется в тундре; такие места всегда выбираются, если возможно, по следующим причинам. С них открывается широкий горизонт, благодаря чему оленей всегда можно иметь на виду; они сухи и здоровы; по плотности почвы они хорошо приспособлены для выполнения некоторых упражнений, которые будут описаны на своем месте.

Теперь все было готово и можно было привести оленей. Упряжка из пяти крепких и сильных самцов, стоявших всю ночь возле чума, была запряжена в адлиурс. Одну такую упряжку всегда держат наготове, чтобы они были под рукой у загонщика. Миколка должен был сесть в сани и поехать за стадом оленей. Он отправился в сопровождении собак. Но я вам еще не представил собак.

Латори был король своры. Это была старая белая собака с единственным глазом и самого кроткого характера, какой только вы когда-нибудь встречали. Остальные чтили ее как патриарха, и она удерживала за собой трон единственно моральным влиянием; у эскимосских собак трон давно уже по праву сильного перешел бы к Ниаррвею. Ниаррвей был прекрасный черный пес, самый большой из всех. Когда Ниаррвей достигнет возраста Латори, он будет такого же характера, потому что даже теперь он добрейшая душа и замечательно полезная собака, как вы увидите. Третья была Хвилька, прекрасная, но коварная Хвилька. Она была рыжая с чудесным лисьим хвостом. Затем Паско, впоследствии мать многих щенят. Мандалук – тоже дама, и премиленькая, но скромная. Шестой, Серко, десятимесячный щенок, белый, взъерошенный и всегда грязный, который беспрестанно на все лаял; мне кажется, он был тронут немножко. Хёрни, пегий юноша, подававший лучшие надежды. Мноко, походившая на матерого волка. Вот собаки, с которыми нам долго пришлось прожить; характеры у всех них были очень независимые. От времени до времени появлялись щенки, с которыми дети любили нянчиться, как и у нас. Иногда, как и у нас, щенки таинственно исчезали. Из оставшихся в живых нашим любимцем был Чуа. Чуа готов играть с вами целыми часами, если только дадите ему повод. Он был одним из тех жизнерадостных творений, которые иногда встречаются. Если он спит на другой стороне чума, стоит только вам щелкнуть пальцами и шепнуть «Чуа», как он моментально кидается к вам и вьется возле вас, как угорь.

Итак, Миколка отправился на своих санях и стал объезжать стадо. Это не так-то легко, как, может быть, кажется. Стадо состоит штук из 500 оленей, и все они рассыпались кто куда. Но Миколкина упряжка быстрой рысцой объезжала кругом стада, а собаки загоняли оленей не хуже наших пастушьих собак. Самцы сразу убегали от собак, но самок, особенно тех, у которых были телята, приходилось атаковывать несколько раз. Однако наконец все стадо было согнано; затем началась отборка оленей для упряжи: выбирали только самцов, потому что самки, если стадо велико, в такое время года не работают. Когда олени подошли, весь «чум» вышел к ним на встречу. Упряжные олени обыкновенно очень смирны и без сопротивления позволяют себя запрягать. Их пригнали на плоскую возвышенность, на которой стоял чум, и тогда женщины и дети, держа в руках тонкую веревку, окружали ею несколько оленей, а мужчины входили в круг и выбирали тех, которых можно было запрячь. Некоторых оленей приходилось ловить и останавливать, другие были так смирны, что прикосновения руки было достаточно, чтоб они позволили вести себя куда угодно. Так было составлено необходимое число упряжек, и мы отправились.

Две маленькие девочки имели каждая по своей отдельной упряжке из трех оленей и правили ими удивительно хорошо. Пустив оленей предварительно рысью, они вскочили потом на санки так же ловко, как и старшие. Приятно было смотреть на веселость этих детей. Им хотелось погнать своих оленей скорее, но этого им не позволили, потому что олени находились в ту пору далеко не в лучшем состоянии. Несмотря на то, дети смеялись и болтали все время и были очень озабочены своими щенками, которые беспомощно катались в санях из стороны в сторону. Все другие движимые вещи были привязаны к саням ремнями из тюленьей кожи; но как привязать жирного круглого щенка?

Мы еще не умели править оленями, поэтому, сидя в санях, я ничего не делал, а только направлял свою фотографическую камеру на наиболее любопытные сценки. Миколка был очень занят. На своем легком адлиурсе он то галопом, то рысью объезжал стадо, подгоняя отсталых.

Достигнув р. Песчанки, мы нашли, что она сильно вздулась от таявшего снега, и прошло некоторое время, прежде чем нашли место, по которому можно было перейти вброд. Прежде всего с помощью собак погнали через речку самок с телятами. Большая часть проходила довольно охотно, но некоторые самки, телята которых были еще малы, упрямились, громко мыча и отгоняя собак. Штуки две, заметив уж после перехода, что телята их остались на берегу, бросились назад, местами даже вплавь, не обращая на собак ни малейшего внимания. Затем, найдя своих телят, они переходили с ними вместе. Телята плыли великолепно, откинув голову назад, как и родители. Картина перехода была очень живописна и очаровательна. Я сел и стал набрасывать ее; самоеды, у которых не было пока никакого дела, смотрели, как я рисовал, столпившись вокруг меня слишком близко, чтобы быть приятными.

В этом месте, очевидно, всегда переходят вброд, но теперь вода была необычно высока. Перейти прямо было совершенно невозможно; теперь наступила очередь собаки Ниаррвей, которая должна была найти переход для нас по мелким местам. Я с Гиландом знал по опыту, что в колгуевских реках всегда можно найти брод, хотя искать его приходится иногда долго. Вы, например, можете пройти реку наполовину, но затем должны идти с четверть мили посреди реки, прежде чем найдете снова мелкое место. Вот это самое Ниаррвей и делал для нас; он вошел в воду, но не поплыл: это ему было запрещено. Подойдя к глубокому месту, он повернул и выбрал другое направление и поступал так все время. За ним следовал Миколка на санях. Поиски продолжались долго, но наконец они вышли на противоположный берег саженях в ста выше того места, откуда отправились.

Тем временем женщины глодали кости, а ребятишки бегали и собирали сухую траву, которую кладут в свои башмаки. Они называют эту траву «сти-эль-ка» («стелька»), миленькое имя.

Стадо на перегоне

Наконец настал наш черед переправляться. Мы перешли легко и скоро. Так как я с Иваном переехали первые, то я мог сесть на противоположном берегу и наблюдать за длинным поездом саней. Всех саней было 20, запряженных 80 оленями, и переход занял немало времени. И вот что случилось. Один белый щенок, довольно большой уже, чтоб он мог плыть, если б имел хоть на грош храбрости, забегал на берегу, не решаясь войти в воду и жалобно визжа. Ни одна душа не обратила внимания на «тассо» («тассо» по-самоедски щенок), один Миколка вернулся за ним и хотел его взять, но тот с настойчивостью капризного ребенка продолжал бегать по берегу и не давался в руки своему избавителю. Наконец, проникнувшись чувством собственной беспомощности, он смешно повалился на спину, как это делают щенки, и с триумфом был взят. Я следил по часам, сколько времени займет переход: оказалось 20 минут. Скоро затем мы поднялись на небольшой холм и поставили чум. Мы с Гиландом отправились на экскурсию.

Остановка

Не прошли мы и саженей 10, как Гиланд сказал: «Что это за птица, сэр?!» Это был зуек (Eudromias morinellus). Он сидел спокойно, но, услышав звук голосов, улетел. Мы осторожнее обошли место и скоро заметили другой экземпляр. Он вылетел, очевидно, с гнезда, которое мы скоро и нашли: оно содержало 4 яйца. Зуек – птичка с очень красивым оперением, особенно самка. Она носит название «глупый зуек», потому что легко подпускает к своему гнезду.

Гнезда мы не тронули, потому что мне хотелось понаблюдать за нравами этих птичек, вернулись назад, поели настоящего супа из гуся с черным хлебом или «резкой» и потом выпили самоедского чая. Его легко сделать, смешав сырые яйца с горячей водой. Рекомендовать его я не могу. Он не может сравниться с китайским. Возле речки я нашел сегодня очаровательную красную Primula и несколько других цветков. Самоедов очень интересовала заботливость, с какой я укладывал эти растения, они не могли понять, какое я сделаю употребление из них. Хотя для многих птиц у них есть особые имена, но все растения, за исключением съедобных форм, они называют общим именем «омдо», т. е. цветок.

5 июля. Ночью поднялся сильный ветер. Он свирепствовал весь день с дождем и снегом. Скверный день; гулять невозможно: стоит выйти, и вас моментально ослепит. Сегодня в первый раз я потерял веру в свою палатку. Палатка наша была одной из тех, которые в продаже именуются «непромокаемыми». Палатки эти превосходны в сухую и тихую погоду, но при ветре края ее сильно раздуваются. Этому горю, по-моему, можно было бы помочь, если б снабдить ее рядом переносных стропил, но как уберечься в таких палатках против дождя с ветром, право, не знаю. В тихую погоду дождь довольно хорошо стекает, но при ветре он проникает внутрь. Итак, наша палатка скоро стала протекать, и остальную часть дня мы боролись с водою, стараясь всевозможными способами отвести бегущие ручейки от наших вещей. Только устроив плотину из камней, мы сохранили сухим уголок, где бы мы могли спать. В свободное от борьбы с водою время мы занимались сниманием шкурок с птиц и вылущиванием яиц для коллекции.

Мы находились на расстоянии не более 4 саженей от чума, и я заметил там кое-что интересное. Миколка, один из самых изобретательных парней, каких я когда-либо видел, делал кольцо для пальца. Вокруг палки он вырезал борозду и влил в нее какой-то белый металл, который предварительно нагрел на огне в выдолбленном куске дерева. Что это за металл, я не знаю; это не свинец, но, очевидно, какой-то сплав, плавящийся при низкой температуре. На кольце он сделал маленькое возвышение, вроде печатки. Затем срезал дерево, снял кольцо и доделал его ножом и песком. Он работал до тех пор, пока не получил красивого тяжелого металлического кольца, аккуратностью отделки ничуть не уступающего изделиям наших ювелиров. Самоеды очень искусны в такого рода работе. Ручки их ножей украшены металлом таким же образом. Узоры, выведенные на них, очень затейливы, и мы ни разу ни видали двух одинаковых. Мужчины, женщины, дети – все одинаково носят такие ножи. Что сказали бы наши матери, если бы их пятилетним или шестилетним детям дать в полное распоряжение такие острые ножи?! Но здесь никаких несчастных случаев от этого не происходит, насколько мне известно. Уменье обращаться с ножами у самоедов наследственное. Топор они употребляют тоже замечательно. Маленькая десятилетняя девочка, маленькая Сонька, например, удивительно быстро и ловко рубит дрова для костра.

6 июля. В 10 или 11 часов утра самоеды встали, и мужчины отправились посмотреть оленей и справить разные домашние работы. Дела было всегда достаточно: сделать или починить сани, исправить упряжь, пригнать и осмотреть оленей и т. п. Тем временем женщины готовили «орто» (завтрак). Они таскали снег и оттаивали его в деревянных чашках, разводили огонь, ощипывали гусей и, наконец, в полдень звали нас к хорошо изготовленному завтраку. В 7 часов пополудни подавался обед («ялерня-зейндо»), а в полночь «вайосун-зейндо» (ужин).

Выйдя после завтрака, я был немного изумлен, найдя, что многие олени не были распряжены, а оставались у саней. На это Иван сказал мне, что «чум» сегодня двинется. Это было совершенно противно моим планам: здесь было прекрасное местечко для охоты за всякого рода птицами; у подошвы нашего холма протекала Песчанка, причудливые изгибы которой мы могли проследить далеко в тундре; вдали виднелось несколько маленьких озерков, и я не забыл о гнезде зуйка. Наши пожитки были еще мокры после вчерашнего купанья, и их нужно было высушить. По всем этим причинам здесь не мешало подождать еще один день.

Не скажу, чтобы наши хозяева охотно согласились с этим, напротив, это подняло целую бурю возражений во всем семействе. Но я с своей стороны имел один и неотразимый аргумент: это не обращать ни малейшего внимания на то, что они мне говорили. Конечно, они могли сняться и оставить нас, но в первые дни нашего знакомства они боялись поступить так, а впоследствии они так привязались к нам, что часто оставались с нами даже против нашей воли.

С северо-запада дул сегодня довольно свежий ветер, который к трем часам пополудни высушил наши пожитки. Затем мы выходили из палатки и снова посетили гнездо зуйка. На одном маленьком озерке мы видели трех полосатых гагар (Colymbus arcticus), из которых одну подстрелили. Остальные нырнули в воду, издавая крики, столь похожие на собачий лай и визг, что я сначала было подумал, что это Гиланд наказывал Матроса за какую-нибудь провинность.

Сегодня Иван дал нам три лисьих шкурки: одну чисто белую, другую рыжую и третью голубую. Лисицы эти были убиты им зимою. Вечером мы сыграли с ним несколько партий в шашки. Я заметил, что поверхность стола, на котором мы обедали, была разделена поперечными насечками на квадратики и имела вид шахматной доски. Сегодня вечером Иван объяснил мне, что это сделано для игры «хардрангер», которая оказалась не чем иным, как шашками с легким видоизменением. В этой игре самоеды употребляют русские термины, например «дамка», и потому я заключил, что самая игра заимствована ими, вероятно, от русских. Вместо шашек они употребляют маленькие камешки, которые хранят в кожаном мешке. Иван выигрывал у меня одну партию за другой, хохоча над моим поражением. Старая Устинья со своим морщинистым лицом и добрыми глазами живо разделяла победу своего мужа. Гиланд играл лучше меня, но и он был разбит в пух и прах.

7 июля. Сегодня был прелестный солнечный день, хотя с севера продолжал дуть резкий ветер. Так как я старался вести свои дела с этим народом таким образом, чтоб они могли полагаться на мое слово, то употребил теперь все усилия к тому, чтоб все было готово и уложено на сани в половине второго – час, назначенный для отправления. Но олени разбрелись далеко, и вот мы простояли без палатки и без чумов до шести часов. И затем мы двинулись. Во время пути от времени до времени мы останавливались, чтобы дать оленям роздых, и раз Миколка отъехал от нас. Он подобрал брошенный на дороге отросток оленьего рога. Он довез его до одного места на тундре, где возвышалась круглая низкая башня, целиком составленная из оленьих рогов. На нее он положил поднятый им рог и вместо него после тщательного выбора взял другой. Самоеды складывают рога в кучи таким образом для сохранения и для обмена. Под действием солнца и морских ветров рога белеют и становятся пригодными для обработки, тогда они употребляются для многих целей. По непрерывным следам саней я заметил, что мы в первый раз попали на настоящий санный путь. Вечером мы попали на очаровательное местечко, с которого открывался обширный вид на покрытое льдом море. Невдалеке от нас было несколько маленьких озерков. Самое место представляло покрытую крупным песком и камешками возвышенность не очень высокую, но достаточную для того, чтоб с нее можно было обозревать окружающую ее тундру. Это было, очевидно, обычное место остановки, и мы расположились здесь станом.

8 июля. Никогда еще не было на Колгуеве такого прелестного дня, как сегодня. Я мысленно перенесся в горы Калифорнии в то время, как солнце снимет с них снежный покров и ветер спускается с них по долинам так нежно, что едва колышет листы тополей. Я сегодня невольно воображал себя там. Если б я мог нарисовать вам, как было дело, вы увидели бы сцену, совсем отличную от этой. Долгие описания утомят вас. Но я попробую все-таки перенести вас туда, где мы были. Хотите? На минуту закройте глаза и положитесь на меня.

Как раз позади нас лежал овраг, наполненный снегом. По нему подымалась с реки вереница саней, направляясь к плато, на котором мы находились. К северу от нас холмы понижались, и там вилась по равнине Песчанка, сверкая на солнце великолепной блестящей змеей. Дикие гуси подымались вдоль нее со своих пастбищ, а по краям ее бродили маленькие голенастые птицы. Наш холм фронтом обращен был к самой тундре. Сначала вся серая от лишаев, она по мере удаления все изменяла и изменяла цвета. Цвет зависел от солнечного света и теней, бросаемых облаками. Здесь она была пурпурная, и цвет этот становился все глубже и глубже, и вдруг на этом фоне появлялось изумрудно-зеленое пятнышко: то солнечный луч осветил покрытую мхом или травой лужайку. А там тундра была голубая, как отдаленный туман. И если вы присядете и понаблюдаете подольше, начинают образовываться озера из отдельных маленьких центров, и они на ваших глазах начинают расширяться, расти и, наконец, образуют цепь вод, рассеянных в тундре из конца в конец. Хотя вы знаете, что это мираж, что это просто отдельные пятна снега, но все равно картина та же самая.

А далее на западе лежит ледяной барьер, плотный на воде и вздымающийся хребтами на мелях.

Было воскресенье и, быть может, по случаю праздника все женщины встали на колени в ряд возле ручейка и вымыли волосы, затем расчесали их пальцами и развязали. Волосы у них прямые и черные и достигают почти до пояса. Мы же по случаю воскресенья съели одну из наших четырех жестянок с консервами и сварили немного сушеных яблок. Я не намекаю на то, что самоедская пища нехороша: она хороша. Но если вы попробуете есть гуся-казарку, гуся-гуменника, пестряка и острохвостую утку в течение нескольких дней подряд, то вам это очень скоро надоест, особенно если принять во внимание, что, хотя гусь-казарка и гусь-гуменник носят различные названия и имеют разное оперение, все-таки, когда сварены, они остаются гусями. Из двух других птиц пестряк превосходен, но острохвостая утка очень невкусна. Мы возненавидели острохвостую утку.

Сегодня появился Филипп, муж Катерины и старший сын Ивана. Оказалось, что он был на юге острова; он принес радостные вести: лед, по его словам, не коснулся южной стороны острова. Я спросил его, может ли какое-нибудь судно подойти с юга, – он не знал, но там есть канал, и лодка, может быть, и могла бы взойти в залив.

С уверенностью, однако, сказать этого он не мог.

Иван и его сын Филипп

Но мне пришло на мысль, не следует ли нам подвинуться ближе к этому заливу, или Становому Шарку, на тот случай, если зайдет туда судно. Дело в том, что как раз около этого времени, как говорил мне архангельский губернатор, должна была идти на Новую Землю канонерка, которая могла меня высадить на Колгуев. Но здесь было приятно, и мне не хотелось идти. Филипп был очень добродушный парень, смеявшийся открытым, заразительным смехом. Он был хорошего атлетического сложения, если не упоминать о кривых ногах, которые отличают всех здешних жителей.

9 июля. Сегодня, благодаря юго-западному теплому ветру, появились среди болот москиты. Я ничего не мог с ними поделать, пока шел вдоль ложа небольшого ручья, между снежными стенами. Здесь я срисовал очень большой валун песчаника. Он был округлой формы и имел девять футов в поперечнике, но был расколот на три куска, очевидно, от действия мороза, причем трещина проходила по линиям формации. Затем я прилег у озерка. Если б не москиты, здесь было бы очень приятно. Пестрозобые песочники (Tringa alpina) прыгали и летали или пели, как жаворонки, с вершин холмов. Я долго, но без результата подстерегал четыре пары круглоносых плавунчиков (Phalaropus hyperboreus); они отлично плавали, держа прямо голову и подвигаясь в воде красивыми прыжками. Затем я стал следить за краснозобой гагарой (Colymbus septentrionalis), но она уплыла на противоположную сторону озера, и только в трубу я мог различить, что она сидит там в камышах. Тогда я сделал круг и тихонько подошел к ней, причем она вытянула свою длинную шею и бросилась по тропинке, ведущей от ее гнезда, взбаламутив воду на много футов кругом.

Тут я стал размышлять о дальнейшем нашем образе действий. Если льда действительно нет у р. Васькиной, то не следует ли послать туда нарочного поджидать Повиса?

Если Становой Шарок открыт со стороны моря, то мы должны бы сделать измерения глубины, чтобы выяснить, насколько условия глубины против прибытия «Саксонца» или канонерки.

Окончив работу с призматическим компасом и внеся в записную книжку свои путевые заметки, что всегда занимало у меня много времени, я сказал Ивану, что мы двинемся к Шарку.

Мы отправились около четырех часов пополудни. Женщины с нами попрощались. Мы пересекли в последовательном порядке реки Тиньян, Барочную и Пейнмур и затем подъехали к очень красивому озеру. Иван сказал нам, что это Сольной То; русские называют его Соленым озером. Вскоре после семи часов мы переехали через р. Порожистую, самую большую реку после Песчанки, по словам Ивана, на этом берегу. Еще через полтора часа мы поднялись на небольшую возвышенность и верстах в шести от себя увидали кучку маленьких изб, резко выделявшихся на белом фоне льда. На вид они были не очень привлекательны, но после нескольких дней нашей кочевой жизни они произвели на нас такое впечатление, будто мы среди Гоби встретили современный отель. Наши возницы попридержали оленей, вытянув перед ними свои длинные палки, и спрыгнули с саней с криками: «Шарок! Шарок!».

Затем они стали нюхать табак, а олени щипать траву. Почва была густо покрыта лишаями, и олени паслись с полчаса, прежде чем подняли головы. Но мы не оставили им времени для жвачки и тронулись в путь. Мы поехали сначала по снегу, окаймляющему илистые заливчики, а потом и по самому илу, по которому сани шли очень хорошо. Ноги оленей шлепали, разбрызгивая вонючий ил, оставленный приливом. Сверху ил был красный, но под этой твердой коркой – жидкий и черный. Наконец мы подъехали к избам и амбарам, все они казались брошенными. Одна из них, по словам Ивана, принадлежала ему. «Нет ли у вас какой-нибудь лодки?» – спросил я. «Да», – сказал он. Лодка была, по она нуждалась в починке. Она лежала вдалеке от берега, но мы притащили ее поближе к морю, потому что она была мне нужна. Затем я раскинул палатку и дал самоедам чаю. В полночь они взяли свои палки, вскочили на сани и помчались галопом. Перед отъездом я сказал Ивану заехать за мной через девять дней, чтобы я мог отправиться с ними на ловлю гусей. Пока же мы должны были остаться одни.

Женщины запрягают оленей

Итак, самоеды удалились, и мы снова остались одни. Нам не оставалось ничего другого, кроме как побродить по окрестностям и осмотреть местоположение. Мы направились к хижинам, которые на вид были так же веселы и привлекательны, как ряд могил. Всех строений было шесть: три амбара, предназначенных для хранения бочонков с ворванью и три избы для жилья. Одна была заперта на замок, остальные открыты; первая принадлежала Ивану. Войдя в избу через дверь настолько низкую, что, проходя ее, нужно было согнуться, мы попали в переднюю пространством около 10 квадратных футов, всю загроможденную бочонками с жиром. Земляной пол покрыт был толстым слоем жидкой ворвани, вытекшей из бочонков. Все вокруг было испачкано ею. Еще меньшая дверь вела в жилую комнату. Вдоль стен этой последней шли деревянные лавки, посредине стоял небольшой стол, в углу висел маленький деревянный крест, а из крошечного окошка открывался вид на море. Во второй избе передняя служила также для хранения ворвани, а следующая комната представляла собою часовню. В ней висели образа Богородицы и нескольких святых. Перед ними висели лампады без масла, позолота на ризах потемнела от времени и туманов. На полу лежал мешочек с ладаном, пачка свечей, кадильница и кучка угля – вот и все убогое убранство часовни. Грустное зрелище.

Снаружи царила еще большая меланхолия. Вокруг часовни расположено кладбище. Ограды нет, одни лишь деревянные покосившиеся кресты с надписями и причудливою резьбой. Некоторые могилы разрыты лисицами; на крестах сидели чайки, едва трогавшиеся с места при нашем приближении. Всюду тюлений жир и ворвань, на каждом шагу из-под тонкой травки выглядывали оленьи черепа, рога и кости.

Никогда-никогда человек, находящийся среди самой дикой пустыни, не чувствует себя одиноким, пока его окружает природа с ее цветами, птичками и ручейками. Но, признаюсь, в таких местах, как только что описанное, мною овладевает болезненная, злая меланхолия.

Мы пошли дальше и подошли к берегу. Прилив только что кончился, и перед нами лежало обширное пространство, покрытое илом, на котором кое-где виднелись заливчики, откуда доносились птичьи голоса. Берег возвышался не более чем на 30 футов, и вдоль него шел широкий, покатый к морю пояс медленно тающего снега. По ту сторону ила, так далеко на север и на юг, как только можно было окинуть глазом, виднелась белая линия морского льда, осевшего на песчаных мелях.

Мы нашли брошенную лодку и покинутую могилу. Могила была необыкновенная: она покрыта была деревянным срубом. В ней, как я потом узнал, погребен отец Ивана. Он не был уроженцем Колгуева, а пришел сюда с Тиманской тундры. Я нашел на могиле гнездо подорожника (Plectrophenax nivalis). Но тут пошел сильный дождь, и мы поспешили вернуться.

Часовня у Шарка