Вечером в 9¹/₂ часов 29 июня, когда мы пробирались по местности, подобной вышеописанной, я увидал на вершине отдаленного холма маленькое коническое возвышение. Моментально приставил я к глазам подзорную трубу. Последнею мы пользовались обыкновенно много раз в день, потому что сначала нам постоянно казалось, что мы видим людей или оленей. Но это все был мираж, и мы скоро научились не доверять свидетельству наших чувств, так как труба слишком часто нас разочаровывала, превращая людей и оленей в груды камней или гряды торфяников.

И теперь я посмотрел только для того, чтобы окончательно утвердиться в своей уверенности, что здесь нет ничего достойного внимания.

Можете поэтому вообразить себе мое изумление, когда подзорная труба показала мне на этот раз настоящий самоедский чум и множество оленей, силуэты которых резко обрисовывались на фоне неба. Если вы вообразите теперь людей в нашем положении, то вам, конечно, покажется понятным, что при подобном открытии является обыкновенно стремление танцевать и дурачиться, чтобы чем-нибудь отпраздновать великий момент. Но я в то время подумал: а что если в конце концов это окажется миражем, таким же, как и другие! Было бы жестоко оживлять надежды моего спутника только для того, чтоб они опять упали.

Эти соображения сделали меня осторожным, и я сказал только: «Мы остановимся здесь и подождем немножко». И вот, посмотрев в трубу еще внимательнее, я снова совершенно ясно увидал чум и оленей. Сомнения никакого быть не могло. Но, когда Гиланд наконец спросил меня, что я так внимательно рассматриваю, я сказал с притворным спокойствием: «Мне кажется, я вижу чум и много оленей». Мне хотелось, с одной стороны, немного пошутить, с другой, не слишком взволновать Гиланда радостной вестью. Благодаря тону моего голоса, новость эта произвела на него впечатление не больше, чем я сказал бы: «Я вижу лорда-мэра и Британский банк».

Потом я передал Гиланду подзорную трубу. У меня не хватает слов, чтобы выразить силу его восхищения, когда он действительно увидал, что чудо было не иллюзия. Подобно тому, как известно, что иногда рыбак может принять бревно или водоросль за щуку, но никогда не случается противоположной ошибки, точно так же и мы теперь были уверены, что видим настоящий чум, а не мираж. Теперь оставалось только идти прямо по направлению к ним.

Я постоянно помнил старый рассказ о самоедах полуострова Ямала, которые убежали при приближении к ним норвежских китоловов; это заставляло меня предполагать, что в таком изолированном месте, как Колгуев, где чужестранные посетители должны быть мало известны, с нами могло случиться то же самое, что было бы жестоким разочарованием. Но, как вы увидите дальше, у нас не было основания этого опасаться.

Итак, мы прилежно зашагали по одной из самых трудных для ходьбы местностей острова, с какой нам до сих пор приходилось встречаться. Мы долго перебирались по холмам и оврагам и, наконец, я сказал, что нам следует заварить чаю, потому что я испытывал то, что замечено до меня многими другими.

Пока была настоятельная необходимость идти, я лично как будто не чувствовал никакой усталости, но теперь, когда мы действительно нашли то, чего искали, все перевернулось. Гиланд стал совершенно свеж и полон энергии при этом открытии, тогда как я стал находить, что я устал и что постоянное несение тяжести несколько натрудило мне спину. Итак, мы остановились на склоне холма и заварили чаю, употребив для этого последнюю каплю нашего метилированного спирта.

В час ночи мы очутились среди оленей. К моему изумлению, большая часть их была белой масти. Тем временем на холмы спустился густой туман. Мы не могли с уверенностью различать предметы впереди нас на расстоянии большем, чем саженей десять. Я присел отдохнуть и, встав затем, чтобы идти за товарищем, заметил, что я пошел в неверном направлении и что чум был где-то с другой стороны. И действительно, я сделал глупость: как только я увидел чум, я перестал справляться с компасом, считая это ненужным. Но, как только мы пошли между холмами, мы совершенно потеряли из виду чум и оленей. А так как я лежал на земле с закрытыми глазами, то предположил, что я спутался и потому последовал за Гиландом. Туман становился все гуще и гуще, и наконец мы совершенно заплутались.

Теперь я расскажу вам о факте, который я не могу объяснить иначе, как по аналогии из физики. Подобно тому, как по первому закону движения всякое тело, раз приведенное в движение, продолжает двигаться по прямой линии до тех пор, пока на него не подействует возмущающая сила, точно так же обстоит дело и с нашим мозгом. Я не могу не думать, что именно этим объясняется замечательная способность дикарей находить дорогу от одного пункта до другого. Я не утверждаю, что такие агенты, как солнце и ветер, не имеют здесь никакого определенного влияния, но полагаю, что независимо от наблюдательности существует субъективное сознание направления – инстинкт, как мы говорим. Я помню, что однажды, спросив индейца из племени кри, моего сотоварища по охоте, что позволяет ему так удивительно находить дорогу к дому, я был поражен его ответом. Положив руку на грудь, он сказал: «Сердце индейца». Сердце было для него вместилищем «домашнего» инстинкта. Эта функция ума (сердце) постоянно оказывает свое влияние, пока не подействует какая-нибудь другая сила. Мы говорим в таких случаях, что мы «сознаем направление», и это сознание таково, что если объект его день за днем удерживается в уме, то последний настолько привыкает работать в данном направлении, что уже после перерыва может возобновить прерванную нить снова, совершенно независимо от глаза.

Я помню еще, как однажды по случаю сильной жары я снял сюртук и повесил его на ветку дерева, с которой мой индеец кри обещал снять его, когда мы будем возвращаться обратно. Мы охотились весь этот день и следующий, провели ночь в лесу; на следующий вечер, когда мы возвращались домой, я вспомнил о своем сюртуке. Сюртук, висящий где-то на суке, среди дремучего леса, не очень легко найти, но индеец, закрыв глаза, постоял так минуты две и затем, сделав пол-оборота кругом, прямо пошел. Я последовал за ним, и через час или около того мы наткнулись на сюртук.

Это было большое отступление. Вернемся к рассказу.

Я вспомнил индейца кри, закрыл глаза и стал думать. Через мгновение я как бы увидел чум и так ясно, что знал теперь, как к нему идти. Потом я открыл глаза. Все был туман, густой туман. Но я сказал своему товарищу, указывая ему рукой: «Чум вот здесь». Указанное направление было почти противоположно тому, где, как мы раньше предполагали, находится чум.

Мы взвалили на плечи наши вещи и пошли; и в самом деле, пройдя немного, мы увидали прямо перед собою темные очертания чума, выглядывавшего из тумана.

Матрос также чувствовал, что мы приближаемся к чему-то странному. С тех пор как мы прошли сквозь оленье стадо, он чувствовал себя не в своей тарелке. Обыкновенно такой веселый, он поджал хвост и подвигался вперед с сомнением и осторожностью. Теперь же он был в такой нерешительности, что остановился, и мы должны были приказать ему идти. Без сомнения, его смущал запах оленей и чужих собак. Впрочем, как вы впоследствии увидите, Матрос никогда не боялся этих собак и был храбрее их всех, вместе взятых.

В три часа ночи мы достигли чума, круглого конусообразного строения, покрытого березовой корой. Снаружи никого не было, и нас приветствовал оглушительный лай собак, привязанных вокруг. «Как поживаете?» – сказал я на своем ломаном русском языке, приподнимая полу, прикрывавшую вход в чум. «Как поживаете?» – прозвучало мне в ответ на еще худшем русском языке, чем мой, из-под груды шкур. Первое впечатление было таково: весь пол представлял массу шкур, а посредине висел котел; ничего даже отдаленно похожего на человеческое существо я не видел, но вот пол чума задвигался и стал, так сказать, приподыматься, и из-под него вылезли маленький мужчина и маленькая женщина, одетые в мех. На голове у них были меховые шапки, на туловище меховые кафтаны, на ногах меховые сапоги. Они были одеты совершенно одинаково, но у одного было более гладкое лицо, и одежда его была обшита красными полосками. Поэтому я узнал, что это женщина. Она была некрасива и сморщена, но глаза ее добродушно блестели. Они терпеливо ожидали, пока мы начнем говорить, и только смущенно смотрели друг на друга. Я постарался сделать из моего дурного русского диалекта возможно лучшее употребление. Произошел комический разговор.

– Вы самоед?

– Да-да, самоеды – самодин, да-да.

Нюа-ниц, по-самоедски нюа-ниц. Так мы узнали туземное название самоедов.

– Мы англичане, – они не лучше бы поняли, если б мы сказали: «Мы ангелы». – Англичане с Гусиной.

– А, Гусиная, – быстро сказала женщина. – Да-да, Гусиная, да-да.

Самоеды очень любят повторять одно и то же слово.

– Мы пришли пешком с Гусиной. – Он не понял. Тогда я повторил то же раздельнее.

– Нет-нет; нельзя. Много hard. Нет-нет.

– Да-да; very hard[52], но правда.

(Он не то подразумевал: hard по-самоедски значит «снег»).

Затем я дал им обоим немного водки, которой у меня оставалось во фляжке стакана полтора. Это поставило нас в лучшие отношения. Я сказал самоеду, что он должен поехать с нами назад за нашими вещами, что там мой чум. Они на это засмеялись, но сказали: «Нельзя, олень больны». Тогда я показал им письмо губернатора. Они узнали двуглавого орла, но больше ничего.

В этих людях было нечто такое, что я невольно считал себя среди них как бы самозванцем. Мы в своей английской одежде, с английскими ружьями и английской собакой казались здесь так же не на месте, как бродяга, попавший в гостиную. И, откровенно говоря, я едва ли был бы удивлен, если б этот человек сказал мне по-английски высокомерно: «Ну что ж, любезный, мне очень жаль вас, но я ничего не могу вам дать. Я не могу принимать у себя бродяг».

Иван

Но пока что мы вошли в чум. Обитатели его задвигались и перешли все на одну сторону, освободив другую для нас. Развели огонь, и женщины сварили нам гуся, разрезав его на куски и накрошив их в большой котел. Гусь оказался превосходным. Сначала дым от огня очень беспокоил нас: он ел нам нос и глаза, но скоро мы увидели, что если держаться по возможности ниже, как делали наши хозяева, то мы его почти не замечали. Самоеды от души смеялись, когда увидели, что мы не можем сидеть так комфортабельно, скрестив ноги на полу, как они, и тотчас подставили нам бочонок для сиденья.

В чуме были:

Иван, самоед 53-х лет;

Устинья, его жена;

Миколка, его сын, холостой;

его дочери Устинья, Анька, Тьерсо, или Сонька;

Катерина, его невестка;

Ванька, ее маленький сын;

ребенок.

Я перечислил вам всех действующих лиц, которые все были представлены или, вернее, объяснены нам Иваном, за исключением трех последних, которые не вылезали из-под шкур. Общество было немалое для круглого помещения в 15 футов в поперечнике.

Пока варился гусь, у нас было время тщательнее рассмотреть наших хозяев. В их лицах был намек – но не более – на монгольский тип, более заметный в женщинах, чем в мужчинах. У них были выдающиеся скулы, дугообразные брови и наклонность к щелеобразным глазам.

У Ивана была короткая серая борода и усы, и лукавые глаза, смягчавшиеся добродушием. Его жена Устинья, старое лицо которой было так же желто, как и его, была не безобразна и походила на обыкновенную добродушную старушку. Их невестка Катерина была почти недурна собой. У нее были темные глаза, красивый румянец на щеках, а ее манеры изобличали спокойное самообладание, очень замечательное среди такого народа.

Их дочь Устинья была, если принять во внимание тип, хорошенькая девушка. Ее широкий лоб был повязан повязкой из медных украшений и бус, которая, связывая позади ее черные волосы, обвивалась вокруг длинных ее кос и, наконец, у талии разделялась на три ряда тяжелых бус, соединявшихся концами друг с другом. Это обычная мода у самоедских незамужних женщин.

Устинья

И я думаю, если б европейские барышни знали, как красива и скромна эта повязка на лбу, они, наверное, стали бы носить ее. У Устиньи были светлые глаза, и приятная улыбка играла на ее губах. Когда она смеялась (а самоеды постоянно смеются), она обнаруживала прелестнейший ряд зубов, какой только можно вообразить. Вообще, у всех этих самоедов, даже у старого Ивана, были удивительнейшие зубы: белые, правильные и совершенно ровные. На пальцах Устинья носила тяжелые кольца из белого и желтого металла, и ее руки, как руки всех самоедов, были безукоризненной формы и необыкновенно гибкие. Если вы прибавите к этому достигающее до колен платье, сшитое из шкуры молодого оленя, отделанное белыми и коричневыми полосками, юбку (платье все из одного куска и застегивается спереди), обшитую красной материей и собачьей шкуркой, и затем мягкую выше колен обувь на ногах, перед вами будет Устинья, красавица Колгуева.

Анька была повторением своей сестры в малом виде, ей было около четырнадцати лет.

После того как они угостили нас гусем, я сварил им какао, который им очень понравился. Затем старый Иван попросил у меня трубку. «На острове, – говорил он, – не было трубки», – и я легко поверил этому, так как она постоянно тухла у него. Все, что у нас было: наши спички, наши ложки и вилки, наши сапоги и ружья – все это было для них предметом удивления и восхищения. Критически их исследовав, они неизменно находили, что им нужны все эти предметы.

Мы смеялись и болтали довольно долго, и затем легли спать на оленьих шкурах. Гиланд заснул моментально, но я долго лежал, покуривая трубку и разглядывая подробности любопытного помещения, в которое мы попали. Затем я свернулся калачиком, решив проспать возможно дольше. Я чувствовал, что мы заслуживали этого. Первая часть нашего предприятия была исполнена: мы нашли самоедов.

30 июня. Так начали мы – сами того еще не подозревая – свое трехмесячное пребывание у самоедов. Когда я лично пожил среди самоедов и присмотрелся к их быту, я нашел все настолько отличным от данных, имеющихся в литературе, что, по моему мнению, большая часть того, что о них написано, должно быть, взято из вторых рук. Возможно, конечно, что я сделал, – нет, я должен был сделать – несколько ошибок: от этого трудно уберечься, но факты остаются фактами. И во всяком случае я постараюсь в точном отчете о нашей жизни среди этого интересного племени представить вам самоедов такими, какими мы узнали их.

Сначала о жилище. Слово чум, или чумен (его произносят и так), конечно, русское слово. Самоеды называют свое жилище «мюа». Чум, в котором мы находились, был построен из тридцати двух шестов, длиною каждый около двадцати футов. Своими основаниями они образовали круг диаметром около 15 футов; кверху они сходились конусом в одну точку, где были привязаны ремнем. Снаружи они обернуты настилкой из полос березовой коры. Полосы, сшитые посредством жил, уложены тремя слоями таким образом, что швы чередуются. Ширина полос около 2 футов 6 дюймов, а длина двоякая: две, которые в нижней части, короче, чтобы оставить отверстие для входа, и две длиннее, чтобы их можно было обернуть вокруг шестов до самой вершины. На верхушке оставлена дыра для выхода дыма, а вход в чум прикрыт полой из оленьей шкуры.

Внутри чума

Внутреннее убранство неприхотливо. Посредине на земляном полу разложен костер из наносного дерева. По бокам костра стоят перпендикулярно палки, которые поддерживают над костром пару деревянных перекладин; на перекладинах укреплены длинные деревянные крючья, на которых висит большой котел для варки пищи и меньший металлический горшок для топления гусиного жира. В стороне от костра подвешен жестяной таз для умывания. Мыла нет, а вы просто наклоняете таз и трете лицо вытекающей водою. Наклонять таз вы можете или сами, или другие, как вам угодно. Обыкновенно тут прислуживают женщины, как это в обычае во всех русских деревнях. Далее в чуме находилось два низких деревянных стола, небольшой бочонок с мукой и груды оленьих шкур. Вот и все убранство.

Около десяти часов старая Устинья начала месить тесто. Она думала, без сомнения, что я сплю, но я не спал. Я проснулся по крайней мере так же рано, как и они, и подстерегал все их движения, как бульдог у крысьей норы. Но лежал я совершенно спокойно и смотрел сквозь ресницы.

Тьертсо размяла муку, которая от сырости свалялась в комья. Тьертсо была одиннадцатилетняя девочка. Она, как и все другие, имела русское имя Сонька; но так как она была четвертой и младшей дочерью Ивана, то ее всегда называли Тьертсо, потому что «тьерт» по-самоедски значит «четыре». Старшая дочь была замужем и жила на материке; нам пришлось увидеть ее лишь значительно позже. Анька, вторая девочка, вышла из чума принести дров; тем временем старшая, незамужняя дочь, называвшаяся, как и мать, Устиньей, захлопотала около костра. Катерина, жена Филиппа, сына Ивана, как объяснил нам отец, и Ньяб-кутни, ее маленькая дочка, ничего не делали в это утро, так как они были на положении гостей. У Ньяб-кутни были короткие курчавые волосы. Кроме нее, мы ни у кого на Колгуеве не видали курчавых волос.

Старая Устинья, как я буду называть ее, в отличие от ее дочери, очень искусно делала хлеб. Она смочила размятую муку водою и затем совершенно испортила ее вкус, смешав с оставшимся от предыдущего раза старым тестом. Потом она скатала тесто в форме очень толстой колбасы и быстрым движением пальцев воткнула в нее длинную ровную палку, и булка очутилась на палке. Наконец она обмяла пальцами концы ее, чтобы сделать их более тонкими и придать ей красивый вид, и получилась готовая для печенья булка около дюйма толщины посредине и сходящая на нет по концам, длиною около двух футов и 4–5 дюймов в поперечнике. Затем она воткнула палку в землю, и началось печение булки над костром. Этот хлеб называется «резка».

Пока все это происходило, в котле варились гуси и утка и кипятилась вода для самоедского чаю. Он приготовляется смешением птичьих яиц с горячей водой. На вкус он не очень хорош.

В одиннадцать часов показалось и остальное население чума. Из-под шкур выползли мужчины и Катерина со своим ребенком. В полдень мы сели обедать. У самоедов есть деревянные ложки, но нет вилок, и наши им очень понравились. Прежде чем нам приняться за еду, вилки обошли у всех по рукам, были критически исследованы и провозглашены «хорошими, очень хорошими». Спросили и о цене их, как о цене всего, что у нас было с собою. Это привычка, свойственная и русским, как известно всякому путешествовавшему по России.

Едят самоеды таким образом: захватывают пищу зубами и быстро срезают ее с левой стороны ножом снизу вверх, мимо самого кончика носа. Я попробовал сделать так, но безуспешно. Такой способ требует большой практики по причине носа. Все семейство было в высшей степени чистоплотно. Оно часто мыло руки во время приготовления пищи и всегда после каждой работы. Пока готовился обед, мужчины ходили собирать оленей. Это очень интересная вещь, но, так как я не видел ее в первое утро, то опишу ее на своем месте. Когда я стал писать свою книгу, я предполагал сначала посвятить самоедам отдельную часть. Но потом решил лучше рассказывать о них по порядку, по мере того как я сам знакомился с ними. При таком способе читатель узнает о них не меньше, но узнает, надеюсь, приятнее и легче. У них не было мыла, и они выпросили у нас кусок, предназначавшийся для мытья чулок. Все поведение обитателей чума представляло прекрасную картину полного порядка и добродушия. Сначала ели мужчины, потом старая женщина с невесткой и двумя старшими девушками, затем дети. Правда, находившийся внутри чума десяток собак, гревшихся у костра и подбиравших все, что возможно, немножко надоедал, но в общем девушки отлично справлялись с ними. И они не задирали Матроса.

Эти женщины, и все другие, каких мы видели после, постоянно принимают любопытную, характерную позу, похожую на позу человека, ищущего оброненные деньги. Они ходят и стоят иногда подолгу, положив локти на колени, которые остаются несогнутыми, причем плечи находятся ниже уровня спины. Подражать этому для меня оказалось невозможным. Привычка принимать такое положение произошла, быть может, от нагибания под перекладиной, на которой висит котел, или от необходимости уклоняться от дыма.

Женская сумка для рукоделия