22 июня. Час спустя после нашей высадки «Саксонец» поднял якорь. Долго наблюдал я за ним, как он исчезал на западе, и потом принялся за дело.
От моря нас отделяла лишь глинистая отмель, так что нельзя было оставаться в бездействии и слишком долго провожать глазами судно.
Раскинуть палатку недолго, но у нас было довольно дела и кроме этого.
Порядочно времени заняло собирание дерева для костра. Берег моря был усеян наносным лесом, и некоторые бревна оказались довольно тяжелыми. Гиланд, который был гораздо более меня способен к переноске тяжестей, просто поражал меня тем, какие огромные бревна таскал он на плечах. Многие из этих бревен носили следы топора, часто совершенно свежие. Мы смотрели на эти следы с большим интересом, так как они являлись новым доказательством того, что на Колгуеве существуют люди.
Наконец мы собрали порядочную кучу бревен и на костре сварили себе супу. Гиланду очень хотелось застрелить куропатку к завтраку, и я отпустил его на охоту. В 3 часа он вернулся с торжествующим видом, неся великолепную куропатку-самца, и сообщил, что «Саксонец» еще виден и прекрасно подвигается вперед.
Утро было не совсем приятное, так как над островом навис холодный туман. Но к 9 часам прояснилось.
Сидя за завтраком, мы оба, как нам показалось, явственно расслышали два выстрела. Звук шел как будто с востока, т. е. оттуда, откуда я и Повис слышали выстрелы еще в прошлый вторник.
Мне сразу пришло в голову, что самым разумным в нашем положении будет попытаться немедленно же найти этого таинственного стрелка. Захватив с собой ружья и Матроса, мы пошли поэтому между р. Гусиной и морским берегом. Тут нам впервые пришлось познакомиться с теми наполненными снегом оврагами, которые и впоследствии доставили нам немало хлопот. Многие из них, находящиеся внутри острова, были гораздо страшнее встреченных нами здесь, но я думаю, что лучше всего описать их теперь же, раз навсегда.
Лагерь на р. Гусиной
Представьте себе глубокую узкую лощину с круто спускающимися склонами. Зимою лощина совершенно наполнена снегом. Теперь, когда снег начал таять, он опустился, конечно, книзу и лежал на склонах под углом градусов в 45. На дне образовался поток, берега которого, высотою от 6 до 12 футов и больше, или перпендикулярны или даже наклонны ко внутри, так что нависают над потоком. Теперь вам понятно, что за скверное это место.
Но очень часто самого потока даже не видно: он течёт под снежным мостом; вы слышите только где-то внизу шум и журчанье бегущей воды. Тогда это настоящая западня. Если б мы провалились сквозь снежный мост или каким-нибудь иным способом очутились на дне, то я, право, не знаю, как бы мы выбрались оттуда, потому что у нас не было ни веревок, ни вообще никаких приспособлений для такого рода случая.
Наш Матрос тоже беспокоился. Старый пес был очень деятелен, если принять в соображение его лета, но я все-таки за него боялся. Он прекрасно вел себя в этих местах: прежде чем ступить на какое-нибудь место, он тщательно его исследовал. Ему далеко не нравился этот таинственный шум воды где-то на глубине, и, подойдя к такому снежному мостику, по которому я потом спокойно проходил, он делал невероятный прыжок на противоположную сторону и, искоса поглядев назад, как будто желая убедиться, целы ли мы, принимался кататься по снегу, как молодой щенок.
Миновав несколько излучин реки, мы пришли к покрытой травою возвышенности, откуда открылась настоящая панорама. У наших ног протекала река, почти кольцом окружая небольшой полуостров, покрытый песком и травою, на котором стоял русский крест, обозначавший, как оказалось потом, могилу.
При нашем приближении высоко взвился сокол-сапсан (Falco peregrinus), гнездо которого мы нашли здесь неподалеку. Гнездо состояло просто из небольшой ямы, скупо устланной сухим мхом и несколькими перьями, принадлежавшими несомненно наседке. В нем лежало четыре яйца. Полуостров в том месте, где находилось гнездо, отнюдь нельзя было назвать обрывистым; напротив, он спускался к водной поверхности совершенно полого. Вокруг гнезда не было ни костей, ни перьев, которые могли бы обнаружить хищную натуру его обитателя. Потом я нашел несколько комков пищи вокруг креста, но возле гнезда ничего подобного не было.
Читатели, вероятно, знают, что все хищные, а кроме них и многие другие птицы выбрасывают или отрыгают непереваримую часть своей пищи – кости, кожу и мясо – в виде шариков или комков. В зоологических садах вы можете видеть, как хищная птица икает, подобно отрыгающей жвачку корове, и затем появляется комок. Тот, кто держал этих птиц в неволе, хорошо знает, что им нельзя предлагать новой пищи, прежде чем они не «отрыгнут» уже проглоченной. Для здоровья этих птиц необходимо, кроме того, предлагать привычный им род пищи. Если вы когда-нибудь увидите, что хищных птиц кормят сырым мясом или печенкой, как это часто делают, то можете быть уверены, что они недолго проживут в добром здоровье. Исследуйте ежедневно эти комки для того, чтобы видеть, все ли мясо хорошо переварено, и вы сразу найдете ключ к тому, какой режим необходим для хищных птиц. Но это между прочим.
Как раз насупротив русского креста река, расширяясь, по-видимому, становилась мельче. Я снял сапоги и пошел вброд, а Гиланд с Матросом сели на берегу и наблюдали за мною. Река была шириною около 40 саженей, а в ней было немало отвратительных мест, где течение было очень сильно. Так я медленно перешел, пальцами ощупывая тинистое дно, которого не было видно сквозь воду. В самом глубоком месте вода достигала не выше колен. Ледяная вода не очень тепла, и после перехода мои ноги на несколько минут совершенно окоченели.
Гиланд мужественно перешел вдвое скорее меня. Мне было очень жаль его, беднягу: он так чувствителен к холоду. Его пробрало, кажется, сильнее, чем меня. Но полагаю, что ежедневный прием по утрам холодной ванны, быть может, сделает его менее чувствительным.
Матрос не думал ничего на этот счет, хотя ему пришлось плыть. Собаки, должно быть, считают нас жалкими и несовершенными творениями, видя, с каким трудом делаем мы вещь, столь простую для них.
Под крестом я нашел деревянный снаряд, который принял за весло. Я подумал, не принадлежало ли оно одному из несчастных раскольников, о которых рассказывает Максимов и Савельев, но теперь я знаю, что это самоедская лопата и что, следовательно, мы были у самоедской могилы. Но об этом ниже.
Немного спустя мы подошли к лисьей норе. Если вы заглянете в книгу сэра Джорджа Нэрса о его полярной экспедиции в 1875 г., то найдете там очень интересную статью полковника Фейльдена о нравах этого животного, наблюденных им в Гринелевой Земле. Если б я знал об этом раньше, то подробнее исследовал бы внутренность нор. Но тогда я обратил внимание лишь на то, что место усеяно остатками растерзанных гусей и что там же лежат грудина и передние ласты тюленя. Я только заглянул в нору, надеясь увидеть там остатки леммингов. Между тем стоило только слегка разрыть землю, и мы нашли бы, вероятно, любопытные кладовые, описанные Фейльденом. Но мешкать было нельзя, если мы желали найти своего загадочного стрелка.
Немного погодя мы нашли след от саней, запряженных оленями; следы были недавние. Мы пошли по ним. Местами они раздваивались и перепутывались. Человек, ехавший на них, собирал, очевидно, яйца куропаток. Мы заметили несколько разоренных гнезд и мест, где куропатки были застрелены или пойманы собакой. Часто было трудно идти по следу. Я поражался легкостью полозьев: на поросшем лишаями торфе они часто совсем не оставляли следов, и тогда только по ямкам, сделанным в торфе оленьими копытами, мы могли судить о том, какого направления нам следует держаться, чтобы не потерять следов окончательно. Но в местах, покрытых сухим мхом, даже оленьих следов не было заметно; мох до такой степени эластичен, что наши собственные ступни не оставляли на нем никакого отпечатка.
Так мы три часа шли по следу, который, постепенно заворачивая, привел нас снова к р. Гусиной. Отсюда он круто поворачивал и уходил в восточном направлении: человек отправился домой. Я решил, что безрассудно пытаться нагнать сани, запряженные пятью оленями, и пришел к заключению, что и нам не мешало бы вернуться «домой». Впоследствии я узнал, что таинственный стрелок был самоед Антип и что если б мы нашли его тогда, то избегли бы многих дней утомительных блужданий.
Итак, мы направились обратно к нашему броду. Проходя мимо одного небольшого озерка, мы заметили снежную сову (Nyctea scandiaca), наклонившуюся над водой и вылавливающую оттуда что-то, вероятно, рыбу, которую она складывала на берегу у своих ног. По озерку плавала взад и вперед перед ней краснозобая гагара (Cololymbus septentrionalis) с широко раскрытым клювом, как бы негодуя на то, что сова явилась сюда и крадет ее запасную добычу. Без сомнения, она выкрикивала ей громкий вызов, но мы его не слышали, так как находились слишком далеко от них. Я наблюдал всю эту сцену в подзорную трубу.
Из всех видов сов снежная сова – самая красивая. Эту полярную птицу, нравы которой неоднократно наблюдались мною во время путешествия по Канаде, я увидел на Колгуеве в первый раз. Сегодня же мы заметили морскую гагару (Colymbus adamsii), которой потом я ни разу не встречал на Колгуеве. Это странно, потому что на материке целые массы их гнездятся в тундре близ озерков. На берегу небольшого ручейка мы нашли гнездо краснозобого конька (Anthus cervinus), построенное исключительно из мха и содержавшее шесть яиц. Еще дальше мы спугнули гуся-гуменника (Anser segetum) с его гнезда. Наконец случилось нечто, невольно вызвавшее у меня размышления о законе случайностей. Я говорю о том, что едва мы достигли берега р. Гусиной в том месте, где перешли вброд несколько часов тому назад, как заметили на речном иле свежие следы девяти оленей и двух саней. Они прошли здесь после нашего перехода. Следы были так свежи, что ил еще не успел затянуть отпечатки оленьих копыт. Тут перешли, очевидно, легкие сани, запряженные пятью оленями, и тяжелые, запряженные четырьмя. Люди, вероятно, приезжали сюда собирать наносный лес. Поверни они немножко в сторону, и они заметили бы нашу маленькую палатку, и тогда, без сомнения, мы нашли бы их здесь по нашем возвращении. Но они ее не видали и потому останавливались здесь ненадолго. Каким образом не обратили они внимания на наши следы, просто непонятно. Вот уж чего не могло бы случиться с американскими индейцами!
Вообразите нашу досаду: два европейца остались одни на этом полярном острове и нуждаются только в одном: в помощи туземцев. Им абсолютно неизвестно, в каком месте живут туземцы: дважды в один день проходят эти туземцы под носом у них и остаются неуловимыми. Понадобилось потом шесть дней, чтобы найти их!
Мы опять пошли вброд через речку. Пока мы разувались, наш старый Матрос свернулся калачиком и заснул. Мы не заметили этого вовремя, но, когда кончили обуваться на другой стороне речки, его с нами не было. Оглянувшись назад, мы увидели, что старый пес преспокойно спит на том берегу. Нам стоило больших трудов разбудить его: одну минуту я даже думал, что мне придется опять переправляться за ним. Наконец, когда моя глотка совсем охрипла, а Гиланд и вовсе потерял голос, пес спокойно поднял голову, осмотрелся вокруг, поднялся, встряхнулся и пустился вплавь; затем он подошел к нам с таким невинным видом, будто не мы ждали его, а он нас.
Мы достигли своей палатки в 10 часов. Все переменилось вокруг нее. Там, где была открытая вода, по которой мы подошли к острову, теперь лежал сплошной морской лед. Лед на севере, лед на юге, лед у берега и лед далеко в море!..
23 июня. Постараться найти туземцев во что бы то ни стало – вот первое, что нужно было сделать. Вчерашняя рекогносцировка показала мне совершенно ясно следующее: если придерживаться моего первоначального плана и попытаться достигнуть р. Васькиной по западному берегу острова, то нам придется обойти несколько заливов и перейти по крайней мере две большие речки: Губистую и Кривую. Переход наш через р. Гусиную не казался, однако, нам соблазнительным настолько, чтобы мы хотели бы без крайней необходимости повторить вновь тот же процесс. К тому же следы саней, по которым мы шли вчера, уходили в восточном направлении. Поэтому казалось более целесообразным направиться к Становому Шарку, придерживаясь по возможности возвышенности, составляющей водораздел между восточным и западным речными бассейнами Колгуева. При полном незнакомстве с внутренностью острова невозможно было сказать, сколько времени потребует такой переход. Легко могло случиться, кроме того, что, придя к Шарку, мы не найдем там туземцев. Что делать тогда? Тогда, я думаю, мы пошли бы к югу от Шарка и шли бы кругом внутри острова до тех пор, пока снова не достигли нашей первой стоянки у р. Гусиной, если б все-таки не нашли туземцев.
Перед отправлением дела у нас было вдоволь. Каждую маленькую подробность нужно было тщательно обдумать; нельзя было ни оставить ничего, что могло бы нам пригодиться, ни взять с собою то, в чем мы не нуждались безусловно. Все ведь мы должны были нести собственноручно в мешках.
Сегодня приятная погода: ярко светит солнце, и дует легкий ветерок с севера или северо-востока. Сегодня мы заняты были сниманием шкурок с птиц, убитых нами, и потому оставляли нашу палатку лишь ненадолго, чтобы взлезть на холмик и посмотреть на море.
Лед не совсем сплошной; местами в нем виднеются небольшие полыньи, в которых плавают морские птицы. Я с наслаждением всходил на маленький холмик и наблюдал жизнь в этих лужицах, окаймленных льдом.
Здесь целое сборище острохвосток (Harelda glacialis) – я нахожу о них следующие замечания в своем дневнике.
Harelda испускает крики, необыкновенно похожие на человеческий голос. Забавно смотреть, как она быстро пролагает себе путь среди плавающих льдин, держа все время голову под крылом. Она, кажется, никогда не смотрит, куда идет, и, однако, никогда не ошибается, проворно пробираясь между плавучими льдинами. Но так делают только самцы; самки обнаруживают свойственную их полу осторожность. Когда она плывет, она держит голову настороже и глаза открытыми.
Нам не удалось подстеречь момента, когда бы птицы эти были в покое или не двигались. Теперь полдень. Солнце стоит высоко. Два старых тетерева, веером распустив хвосты, вызывают друг друга на бой. Вокруг плавают гуси, весь день слышится пение маленьких пташек. Когда мы удалимся внутрь острова, мы будем идти ночью, а в полдень будем спать и не увидим больше таких сцен.
Самец белой куропатки
Да, теперь вспоминаю я этих тетеревов на току.
Солнце освещало противоположный берег, легкая дымка тумана повисла над рекой, покрытой там и сям плавающими льдинками. У подошвы холмика, освещенного солнцем, стоял великолепный старый тетерев, веером развернув свой хвост и опустив крылья. Кудахтая, он то кланялся, как молящийся мусульманин, касаясь клювом земли, то танцевал какой-то танец, останавливаясь по временам, чтобы распустить хвост и ответить изо всей силы своих легких на вызов соперника, стоявшего на другом холмике ярдах в 20 от него.
24 июня. Сегодня утром я писал в палатке, а Гиланд прогуливался по берегу. Вдруг он позвал меня посмотреть интересное зрелище: «Какое-то животное, – говорил он, – вероятно тюлень охотится за утками между льдом». Я выскочил из палатки и подошел к воде. И в самом деле. Стая острохвосток плавала в небольшой полынье прямо перед нами. Вдруг, точно спугнутые кем-то, они поднялись и полетели в разные стороны. На том месте, где они были раньше, появилась круглая голова тюленя. Утки полетали кругом и опять сели на воду в соседней полынье. Тюлень высунул голову из воды повыше и потом нырнул. Мы продолжали наблюдать. Еще раз утки поднялись в беспокойстве, и еще раз показалась круглая голова тюленя. Третий раз – то же самое. Тюлень всякий раз высовывал голову и нюхал воздух, видимо, досадуя на то, что добыча ускользала от него. В четвертый раз поднялись утки, но не все: одна осталась, схваченная, очевидно, за ногу. Отчаянно махала она крыльями и наконец исчезла под водой. Драма была кончена.
Возвращаясь к палатке, Гиланд застрелил краснозобую гагару, летевшую от реки к морю. Матрос подал ее, поджав губы и изображая на своей физиономии бесконечное отвращение. Он пока еще не привык к такого рода дичи, но скоро вкусы его изменились. Потом мы пошли спать, потому что впереди нам предстояло много работы… Мы встали в 8 часов и сели завтракать. Но за завтраком случилась странная вещь. На берегу речки, в том месте, где она делала поворот, показались, если глаза нас не обманывали, несколько человек, которые шли к реке. Вдруг они остановились, и один человек сел на камень и как будто чего-то ждал. Это меня обеспокоило. Туземцы, очевидно, заметили нашу палатку и остановились, полные подозрения и нерешительности. Своих оленей они, должно быть, оставили за холмом. Что если, увидев, что мы приближаемся к ним, они вскочат в свои сани и бросятся бежать? Неужели нам опять не суждено войти с ними в сношения? Я пошел в палатку за бутылкой водки, сказав Гиланду, что лучше всего подходить к ним медленно и не брать с собою ружей. Тогда бы они сразу увидели, что мы одушевлены самыми мирными намерениями, и позволили бы подойти к ним поближе, тем более что сами они, вероятно, были вооружены. Затем водка помогла бы нам завязать дружбу. Итак, мы отправились. Не прошли мы и двадцати шагов, как положение фигур стало изменяться. Я поднял подзорную трубу и посмотрел внимательнее. И что, вы думаете, я увидел! Пять больших гусей. То был мираж.
Охота тюленя за острохвостками
Мы принялись готовиться к отправлению. Не мешает, я думаю, привести здесь список вещей, взятых нами с собою. Вот он: 80 сухарей в 2 жестянках, какао двух сортов, либиховский экстракт[51], мясные консервы, сушеные овощи, сушеные яблоки, изюм, сало, котел с крышкой, 2 десертные ложки и вилки, метилированный спирт, кипятильник, пилюли из подофиллина и хинина, корпия, пластырь, имбирная эссенция, конфеты от кашля, пыжи, перья, спички. Кроме того, мы взяли смену носков и т. д. Для одевания во время сна я не мог найти среди своего багажа ничего другого, кроме пары чулок из парусины; но у Гиланда были меховые норвежские башмаки, которые я купил ему в Вардё, и боюсь, что теперь я сильно ему завидовал. Я взял с собою также подзорную трубу, фляжку, карманный микроскоп, ножи, часы, револьвер, деньги, записные книжки, губку, мыло, зубной порошок и щеточку. Наконец, мы взяли, конечно, с собой ружья и все свои патроны (по 125 на каждого). Мы взвесили все вещи, кроме патронов. Принимая, что каждый патрон весит 13 золотников, имеем на каждого по 17 фунтов; пищи приходилось нести каждому по 20 фунтов, одежда весила 51/2 фунтов, а ружья – одно 61/2 фунтов, другое 71/2 фунтов. В общем, каждый из нас нес до 11/2 пудов.
Мы хотели попробовать идти в резиновых сапогах, но так как я сомневался насчет целесообразности такого рода обуви, то мы взяли с собой еще по паре охотничьих сапог, которые повесили на шею. Читателю, быть может, покажется излишним приведение этого списка вещей, взятых нами с собою, но я этого не нахожу по той причине, что отправься я снова в такое путешествие, я опять взял бы с собой то же самое, за исключением сапог, да, пожалуй, еще изменил бы несколько покрой одежды. Мы взяли с собой все патроны, какие у нас были, потому что мы брали их вместо пищи: если бы мы не нашли туземцев, то единственным средством пропитания для нас оставалась охота.
Я написал записку Повису, в которой сообщал, что мы отправились к Шарку. Записку эту я положил в жестянку и зарыл на холмике, на расстоянии 6 футов к северу от деревянного русского креста. Содержание ее было составлено нами обоими сообща. Затем мы закопали в землю топор, сложили и спрятали палатку и приготовились к отправлению. Мы вышли ровно в 7 часов вечера и вышли при взрыве хохота. Я начал его, Гиланд подхватил. Каждый из нас представлял в самом деле смешное зрелище. Представьте себе, если сумеете, человека на пустынном острове, одетого таким образом: резиновые сапоги, парусинные штаны, у пояса на куске веревки болтается котелок. На человеке два сюртука: долгополый охотничий сюртук и поверх него парусинный жакет с множеством карманов различной величины, набитых до крайней степени. На нем навешана всякая всячина, в том числе узелок с платьем, пара громадных охотничьих сапог и т. п.; все увенчивается плоской бархатной шапочкой с ленточкой. Таков был Гиланд. Не знаю, смешно ли это описано, но на самом деле зрелище было прекомичное. Моя одежда нисколько не отличалась от наряда моего товарища.
Прежде всего мы направились к нашему броду возле русского креста – расстояние около 2 миль. По мере того как мы подходили к нему, мы все более и более приходили к заключению, что пара тяжелых охотничьих сапог, болтающихся вокруг шеи, – изобретение далеко не остроумное. Поэтому мы зарыли их в землю возле гусиного гнезда, немного повыше брода.
Сокол-сапсан все еще сидел возле своего гнезда. При нашем приближении он поднялся высоко в воздух и долгое время парил над нами, подстерегая все наши движения, испуская по временам дикие крики. На этот раз реку не так-то легко было перейти: вода в ней поднялась. Думая, что эта прибыль воды зависит от дневного таяния снега, мы решили, что самое лучшее – соснуть теперь немного и выждать спадения воды. Но нелегко было найти подходящее место, где бы мы могли прикорнуть. Берег в том месте, где он не был покрыт снегом, круто спускался к воде и был покрыт полужидким илом. После долгих поисков мы наконец нашли саженях в 15 отсюда два местечка, где нам можно было прилечь. Едва только я прилег, как у меня под головой что-то закопошилось, и из ямки, на которую я до сих пор не обратил внимания, выпорхнула маленькая птичка-подорожник (Plectrophenax nivalis). Я повернул голову и заглянул в ямку: там находилось гнездо с шестью прелестными маленькими яичками. Тогда я переменил свое положение, отодвинув немного голову от гнезда. Я лежал спокойно, устремив взгляд на камень, наполовину погруженный в воду, наблюдая, не понижается ли уровень воды в реке; прошло, я думаю, не более пяти минут, как вдруг мимо самых моих ушей порхнула та же птичка, не обращая на меня ни малейшего внимания, точно я был камнем. Было холодно, а тут еще эта маленькая глупая птичка не давала мне покоя: она страшно суетилась, и вылетала, и снова влетала в гнездо чуть не каждую минуту. Я пробовал закрыть рукой отверстие гнезда, но тогда она начинала летать вокруг меня, жалобно чирикая. Наконец я заснул. Проснувшись часа через два, я прежде всего увидал ту же черно-белую головку с светлыми глазками, выглядывавшую из гнезда. Потом я взглянул на камень, лежавший в реке: вода не спадала.
Те, кто пробовал вести кочевую жизнь или спать не под кровлей, обыкновенно замечают, что, хотя бы они спали так же крепко, как и дома, но просыпаются они гораздо легче. Проснувшись, они не потягиваются, не зевают, не силятся сообразить, где они, а просто открывают глаза, и к ним моментально возвращается прерванная сном нить сознания. Минуты две после моего пробуждения маленький подорожник оставался так же неподвижен, как и камень, лежавший в воде, а потом вылетел из гнезда и, чирикая, исчез в тумане, оставив свои яйца на произвол стихий. Туман внезапно пришел с моря – холодный туман, зародившийся над льдом.
Он принес с собой мороз. И все, к чему он прикасался, становилось твердым и белым. Мои усы и борода совершенно заиндевели, и я с трудом раскрыл рот. Вскарабкавшись на берег, я подошел к тому месту, где лежал Гиланд. Бедняга, никогда я его не забуду. Он лежал, с ног до головы покрытый инеем.
Лицо его, обыкновенно красное и веселое, теперь посинело от холода, и руки также. Он весь дрожал, как в лихорадке, и не мог говорить. Я боялся, как бы у него не началась лихорадка, и дал ему немного хинину. Бесполезно было упрекать себя за то, что я взял его с собой. Но мне было очень его жаль. Никогда не предполагал я, чтобы можно было так страдать от холода.
25 июня. Гиланду было бы вредно оставаться долее без движения, хотя сам он не обнаруживает ни малейшего желания идти. Я с трудом поднял его и заставил двинуться в путь. Долго еще он трясся от холода и только после трехчасовой ходьбы совершенно оправился. Тогда мы остановились позавтракать. Мы съели по два сухаря и сварили себе немного какао на спиртовой горелке.
До полудня мы не могли найти места, удобного для брода. Река все время течет извилинами, и по одну сторону русла везде были быстрины и глубокие места. Наконец мы нашли подходящее место для переправы. В своих длинных сапогах я легко перешел. Но у бедного Гиланда сапоги были короче, и потому ему пришлось разуваться и идти в холодной воде голыми ногами. В 1 час мы остановились, чтобы поесть и уснуть. Бедняга Гиланд, который был страшно измучен, повалился на землю и моментально заснул. Но я сохранил присутствие духа настолько, что, сбросив свою ношу, пошел посмотреть, нельзя ли найти какого-нибудь топлива, чтобы развести огонь.
Искать куска дерева на Колгуеве, кроме его берегов, в сущности, довольно странно и бесполезно. Но благодаря счастливой случайности я нашел небольшой кусок, свалившийся, вероятно, с самоедских саней. Притащив его, я принялся его расщеплять ножом. Всякую маленькую щепочку (дерево было твердо и расщеплялось с трудом) я подбирал так тщательно, будто это был драгоценный алмаз. Наконец, собрав горсточки две щепок, я сложил их в кучку и, покрыв сухим мхом и зеленой ползучей березкой, кое-как развел огонь. На него я поставил котел и после долгого ожидания, во время которого мне неоднократно приходилось раздувать и помешивать свой импровизированный костер, котел наконец запел, именно запел, а не закипел. Но при настоящих обстоятельствах и этого было довольно. Я заварил в нем какао, который здоровее чая, приготовленного на непрокипяченой воде. Я разбудил Гиланда и, позавтракав, мы залегли спать. В половине восьмого мы снова отправились. Взойдя на холм, мы очутились перед неприятным препятствием. Холм представлял собою род амфитеатра. Обойдя вокруг него, мы спустились по крутому склону к поверхности широкой речки. Все склоны были покрыты снегом, нависшим над рекою. Не знаю, как удалось нам спуститься к ней, но мы спустились; по крайней мере, я начал спускаться, тогда как Гиланд с Матросом остались ждать наверху. Заприметив камень, высовывавшийся из потока, я решил перепрыгнуть на него со снежного навеса. К счастью, я довольно легок, и снег выдерживал меня до поры до времени. Но когда я соскочил, огромный снежный обвал последовал за мною и обрушился в речку.
Дорогой читатель, если вы любите комфорт, не прыгайте никогда со снежного навеса на скользкий камень в средину потока, глубина которого вам неизвестна!
Возврата для меня не было, так как позади меня находилась снежная стена. Я испробовал глубину своим ружьем и нашел, к счастью, что оно достало дно. Тогда очень осторожно спустился я с камня. Вода достигала почти до верху моих длинных сапог. Обыкновенно считается, не знаю почему, большим преимуществом быть легким. Могу вас уверить, что когда вы переходите вброд быстрый поток и вода достигает вам значительно выше колен, то, чем больше вы весите, тем лучше. Ожидая каждую минуту, что меня снесет, и опираясь на ружье, я наконец перешел чрез узкий канал и взошел на узенькую песчаную полоску, высовывавшуюся из воды. Тут я долго производил исследование, так как спереди лежал другой канал, более глубокий. Наконец я открыл, что мой островок продолжался далее по течению в виде мели. Я пошел по ней и так мало-помалу перешел здрав и невредим на противоположный берег реки, на полмили ниже того места, с которого отправился. Брод был найден! Теперь пришлось вернуться назад к своему островку и выискать для Гиланда более удобный спуск к реке. И это удалось. Тогда, балансируя на своем илистом мокром островке, я снял свои длинные сапоги и стал перебрасывать их Гиланду. Первый пролетел великолепно, попав прямо на верх снега. Но второй, ударившись о край снежного берега, покатился вниз и упал в воду. Можете себе представить, какие отчаянные попытки делал я, чтобы спасти его. Я вытащил его, совершенно наполненным водою, и в конце концов он фигурировал-таки на ноге Гиланда. Таким образом мы тщательно проследовали по пути, проложенному мною, и благополучно высадились. Так как подобные переходы производились неоднократно, то я не стану утруждать вашего внимания подробным описанием каждого из них. Иногда мы прямо переходили чрез поток. Но иногда долго должны были идти посреди него, прежде чем выбраться на противоположный берег. Часто мель, по которой мы шли, представляла лишь узенькую полосу, по обеим сторонам которой находились глубокие каналы. Часто приходилось руководствоваться исключительно ощупыванием ногами камней, по которым мы шли; часто мы оступались, поскользнувшись на этих камнях. Иногда, успешно выполнив долгий и утомительный путь по длинной мели, я поздравлял уже себя с счастливым переходом и вдруг, к своему разочарованию, находил, что моя дорога внезапно обрывалась перед глубоким и непроходимым каналом. Но когда все шло хорошо, то или Гиланд переходил сам, или, в более трудных местах, я возвращался и указывал ему путь.
Пока мы сидели на берегу, выжимая мокрую одежду, нас очень забавлял Матрос. Старому псу ужасно не хотелось спускаться к реке по крутому снежному берегу, и он долго бегал кругом, стараясь разыскать более удобный спуск; наконец, очутившись, точно серна, на крутом снежном утесе, он решил прекратить поиски, вернулся назад к нашей переправе, съежившись вошел в воду и храбро переплыл через поток.
На этой реке (верховье р. Избушечной) мы видели пару птиц Bernicla leucopsis.
26 июня. Мы шли всю ночь до половины второго. Ночь была прекрасная. Но в 1 час утра внезапно появился холодный туман с ветром. После перехода р. Избушечной я попробовал было идти по плоскогорьям. Но они были так пересечены непроходимыми оврагами, что мы принуждены были спускаться вниз. Холодный туман снова загнал нас на песчаное плато. Здесь мы устроили себе «гнездо» для ночлега. Мы рылись в песке, как кроты, и вырыли себе ямы, устроив вокруг них валы для защиты от ветра.
Тонкий сухой песок имеет свои преимущества, но у него есть и свои невыгоды. Ветер выдувал песок из всех щелей вала, устроенного из кустиков камнеломок, и сгонял его в наши ямы. И песок, тонкий, почти неосязаемый песок, забирался к нам в глаза, в волосы, в нос, пробирался сквозь наши носки и платья. Я спал с завязанными глазами, обернув голову платком. У Гиланда, не принявшего этой предосторожности, в течение двух дней потом сильно болели глаза. Песок пробрался, вероятно, и в наши легкие: по крайней мере, когда мы проснулись, наши рты были полны песку.
Развести огонь было не из чего, и мы сварили какао, вскипятив воду на спиртовой лампочке; съели мы каждый по сухарю и куску сала. Местность, по которой мы затем проходили, болотистая, покрытая мхом и торфяниками. Так как ниже я буду иметь случай подробнее говорить об этих торфяниках, то здесь только замечу, что многие из них имеют очень любопытную форму: одни совершенно круглы, другие четырехугольные и внезапно подымаются из болота или воды перпендикулярными стенами высотою от 4 до 5 футов.
В 11 часов мы позавтракали на высоком, голом холме и, перейдя через речку, текущую у его подошвы, направились к горам, видневшимся в отдалении. Горы эти, казалось, достигали высоты до 1000 футов. Но мы давно уже научились в этой странной стране не доверять свидетельству наших чувств.
Вышеприведенный рассказ о гусях, принятых за самоедов, быть может, вызовет улыбку недоверия у тех, кто сам не бывал в полярных странах. Но следующие выписки покажут им, что такого рода случаи – не редкость в арктических путешествиях.
1. «Однажды утром, – пишет Eaton в Zoologist Nov. 1873, – когда мы стояли в Мосель-бей (залив на Шпицбергене), нас очень рано разбудил вахтенный сообщением, что в море, возле берега, купаются штук 20 или 30 оленей. Подзорные трубы были сейчас же направлены на темные движущиеся силуэты оленей, и сейчас же были спущены на воду две шлюпки, чтобы свезти на берег трех ярых спортсменов и капитана, желавших поохотиться на оленей, впервые встреченных нами.
Взобравшись в сторожевую корзину вскоре после их отъезда, я в хороший морской бинокль не увидел ничего, кроме стаи диких гусей. Я спустился вниз и сообщил, что сегодня не будет дичи на завтрак. Пройдя несколько миль на веслах, спортсмены вернулись с пустыми руками, но они видели гусей».
2. «Однажды в туманную погоду на льду возле залива Валенберг, – рассказывает Норденшёльд в своем описании путешествия “Веги”, – произошел такой случай: медведь, которого мы все подстерегали и видели совершенно ясно, – вместо того чтобы подходить по обыкновению зигзагами, мягкой поступью, поминутно обнюхивая воздух, как бы для того, чтобы убедиться, годны ли замеченные им предметы в пищу, – в то самое мгновение, как в него прицелились, внезапно распустил гигантские крылья и улетел в виде маленькой птички. Другой раз, при той же санной поездке, мы услышали из палатки громкий крик оставшегося там повара: “Медведь, большой медведь! Нет, олень, очень маленький олень”. В то же мгновение прогремел выстрел, и медведь-олень оказался очень маленькой лисицей, которая таким образом жизнью заплатила за то, что на несколько секунд сыграла роль большого животного. Из этих примеров можно заключить, как трудна навигация среди плавучего льда в малоизвестных водах».
Мы тоже часто обманывались таким же образом. Сегодня, например, мы подошли, как нам казалось, к большому озеру. Обернувшись к Гиланду, который шел немного сзади, я сказал ему: «Посмотрите-ка. Вот лебедь, первый, которого мы видим с тех пор, как оставили р. Кривую».
«Да, сэр, – отвечал Гиланд. – Нужно попробовать его подстрелить».
Я зарядил ружье и, взглянув еще раз на лебедя, сказал: «Это не лебедь, а старая куропатка, которая подняла голову». Гиланд согласился.
Но меня опять стало брать сомнение. В самом деле, очертание птицы странным образом изменилось. Наконец я довольно ясно увидел, что это совсем не птица, а арктический заяц, сидящий на задних лапках. Возбуждение мое усилилось. Это был первый заяц, виденный нами. Я пополз к нему. Заяц сидел, – все еще заяц, но и его очертания стали колебаться. Чтобы покончить сразу с этой длинной историей, скажу прямо, что когда я подобрался к нему на ружейный выстрел, то оказалось, что не было ни озера, ни лебедя, ни тетерева, ни зайца, а просто маленький подорожник (Plectrophenax nivalis) сидел на куче снега у небольшой лужи.
Далее, на оголенном от снега склоне холма, я нашел гнездо ржанки (Squatarola helvetica), содержавшее четыре яйца. Гнездо представляло собой круглую глубокую ямку, не заключавшую в себе, кроме небольшого количества лишаев, ничего, кроме яиц. Я застрелил самку, но дикого и воинственного самца мне не удалось подстрелить.
Достигнув наших гор, мы нашли, что они не превышают 150 футов. Они состояли из трех конических крутых холмов, сгруппированных в форме треугольника. С одной стороны между ними открывался проход, а с двух других они соединены были между собою песчаным валом. У подошвы протекал ручей. Нижняя часть гор состояла из глины, а вершины были песчаные. Я не намерен был останавливаться здесь и прошел на холмы только для того, чтобы бросить взгляд на окружающую местность. Но появился по обыкновению густой туман, и мы должны были остановиться. Трудно было найти место, на котором можно было бы прилечь уснуть, потому что все ямы здесь засыпаны снегом и резкий северный ветер гулял по всем направлениям. Наконец нам удалось найти небольшую низинку, которую мы немного защитили от ветра кучами мха и торфа, вырезав их ножами.
Зимний капюшон самоедских женщин