Я упоминал уже, что наша яхта «Саксонец» отправилась из шотландского городка Петергеда с экипажем из 12 человек 2 июня 1894 года. 11 июня мы прибыли в Вардё, а 12-го оставили этот норвежский городок, направляясь к нашей обетованной стране – Колгуеву. Я упоминал уже, что год тому назад я посетил берега Белого моря с целью узнать что-нибудь об этом острове; но я не нашел среди поморов ни единой души, которая могла бы хотя в самой малой степени удовлетворить мое любопытство. Причину этого странного невежества русских поморов я объясню впоследствии.

Легко понятно, однако, что это обстоятельство усиливало интерес нашего предприятия. Правы ли были те, кто утверждал, что нам не удастся высадиться на остров, найдем ли мы безопасное место для стоянки «Саксонца»; каких птиц и млекопитающих, какие растения встретим мы на Колгуеве; найдем ли там население или же пустыню – одним словом, идея неизвестного – вот что привлекало меня, как привлекало оно до меня сотни других.

Паровая яхта «Саксонец»

Не думаю, чтобы это стремление к неизвестному было так же сильно и среди экипажа нашей яхты. Моряки-китоловы наверно осуждали наше предприятие, которое сопряжено было с опасностью, но не могло принести ни единого бочонка ворвани. Наш штурман и шкипер смотрели на него, вероятно, только как на совсем обыкновенный род спорта, придуманный от скуки праздным барином.

Я, однако, приложил все усилия, чтобы разъяснить им то, что нас могло ожидать; после обеда я вслух прочитывал отрывки из двух единственных описаний Колгуева, сделанных, как помнит читатель, Максимовым и Савельевым. Описания эти, к сожалению, не сходились между собою в тех именно подробностях, которые были наиболее для нас интересны.

Так, Максимов говорит: «Кривая река и Гусиная давно уже известны мезенцам как довольно удобные становища для судов, а губа Промой, далеко врезавшаяся узким рукавом своим в остров, также давно уже служит безопасным рейдом для самых крупных беломорских судов, каковы ладьи и шхуны».

А вот что говорит Савельев: «На всем протяжении своих берегов Колгуев не представляет ни одной безопасной якорной стоянки, и берега его чрезвычайно опасны благодаря малой глубине моря и песчаным мелям, или кошкам».

14 июня. Нельзя сказать, чтобы день был особенно богат событиями. Но в море ни один день не проходит праздно: измерение температуры, определение курса, ведение судового журнала и т. п. занятия не дают сидеть сложа руки. Постоянное понижение температуры сегодня указывает, по-видимому, довольно ясно на приближение льда. Но, по всей вероятности, он еще далеко, так как даже на горизонте незаметно было ледяного отблеска. И мне показалось наиболее благоразумным в настоящее время лечь спать. Поэтому, приказав возможно тщательнее держать вахту и позвать меня, если что случится, я в 12 часов ночи пошел в каюту.

15 июня. Я надеялся в 8 часов утра увидеть южную оконечность Колгуева. Но, увы! как хрупки человеческие надежды. Едва я успел вздремнуть, как меня и моего друга Повиса разбудило внезапное замедление хода машины. Мы наткнулись на лед.

Погода до 1 часа ночи была ясная; в половине второго мы вошли в туман, а 10 минут спустя встретили лед под 45° в. д. в 10 милях от Канинского берега.

Лед у Канинского берега

Вахту держал тогда штурман. Сначала он остановился на короткое время между льдом и берегом, надеясь проложить здесь себе путь. Но, найдя, что дальше лед подошел к самой земле, он принужден был бить отбой; и «Саксонец», идя теперь менее чем половинным ходом, пролагал теперь себе путь на северо-запад вдоль края льда.

Прежде чем продолжать свой рассказ, скажу несколько слов о природе встреченного нами льда. Лед в общем был плоский, пластинчатый. Несколько льдин имели значительные размеры, но большая часть их подымалась над водой всего фута на полтора. Цвет льда варьировал от чисто белого до зеленоватого. Некоторые льдины были более темные и грязные, очевидно, сидевшие ранее где-нибудь на мели. Зеленый цвет характерен для беломорского льда, и поэтому почти не было сомнения, что этот лед происходит из Белого моря. Внутри ледяного скопления заметно было некоторое движение, хотя в общем льдины сплочены были довольно тесно. Но по краям скопления движение было очень сильно; отдельные льдины то и дело ударялись одна о другую, ежеминутно то обнаруживая полыньи, то вновь покрывая их. Все полярные мореплаватели, с которыми мне потом пришлось разговаривать, замечали, что в нынешнем году лед в этой части Ледовитого океана держится необыкновенно долго. В прошлом году один владелец моржебойного шлюпа из Гаммерфеста говорил мне, что в это время года я даже не увижу льда. И, конечно, наше маленькое судно вовсе не было подготовлено для такой встречи. Если б дело дошло до того, что пришлось бы выбирать одно из двух: или проложить себе путь через лед или вернуться, мы должны бы были выбрать последнее, но, к счастью, до этого не дошло.

Когда мы вышли на палубу, судно шло на северо-восток, имея справа от себя Канинский берег. Потом нам пришлось повернуть и обходить лед кругом. Мы шли то на северо-восток, то на север, то, наконец, на северо-запад. В конце концов мы достигли под 68°57′ с. ш. широкого свободного прохода между льдом. Проплывя по этому проходу около 11 миль в северо-восточном направлении, мы увидели, что он глухой, и, к крайней своей досаде, должны были в 8 часов вечера повернуть опять на северо-запад. Эта неудача так нас обескуражила, что мы стали подумывать даже о возвращении ко входу в наш проход. К счастью, все устроилось гораздо лучше. Вскоре перед нами очутилась только узкая полоса рассеянного льда. Это был, так сказать, хвостовой конец большого ледяного поля, лежащего слева от нас, и он указывал, что все поле плыло на запад. Как далеко на северо-запад простиралось это ледяное поле, мы даже приблизительно не могли определить. Но на севере по ту сторону открытой воды был ясно заметен ледяной отблеск, и потому могли заключить, что впереди мы можем еще снова встретить врага. Встрече этой не суждено было, однако, состояться.

Среди полосы рассеянного льда, сквозь которую мы стали пробираться, было несколько таких громадных льдин, что в случае сильного столкновения с ними они могли причинить нам значительные повреждения. Но, замедлив ход машины настолько, чтобы только-только пробираться, мы имели возможность проложить себе путь, по временам совсем останавливая ход машины или, в случае необходимости, давая задний ход, или совсем отступая пред непреодолимым препятствием. В полдень при ярком сиянии солнца переход был наконец совершен, и мы направились со скоростью от трех до шести узлов вдоль края льдов на северо-восток. Вскоре обстоятельства позволили нам изменить курс на восточный, а затем, со скоростью восьми или девяти узлов, мы вошли на юго-восток.

Было 2 часа пополудни, когда мы заметили длинные, низкие, туманные облака, очевидно висевшие над какой-нибудь землей. Эта земля не могла быть не чем иным, как островом Колгуевым. У меня точно гора свалилась с плеч: по-видимому, все шло прекрасно, матросы, как всегда бывает в таких случаях, уверяли, будто они видят холмы, горы и т. п. Но только всего за шесть часов до высадки на берег мы действительно могли поклясться, что видим землю, хотя и тут от времени до времени она заволакивалась туманом.

Теперь стали чаще появляться различные породы уток: стаи пестряков (Somateria spectabilis) рассеяны были повсюду, острохвостки (Harelda glacialis) целыми массами ныряли у самых бортов судна. Немногие птицы так изумительно красивы и так грациозны в воде, как острохвостки. У селезней, когда они в полном оперении, белая голова и шея и длинные белые плечевые перья. Но как об этих птицах, так и о других мне придется еще говорить ниже, а потому возвращусь к описанию самого путешествия.

Меня, конечно, очень тревожила мысль: как-то нам удастся в первый раз приблизиться к острову, который пользуется дурной славой; я знал, что море на далеком расстоянии кругом него чрезвычайно мелко. Могло случиться, что мы найдем вокруг него лед, осевший на мель, или, может быть, буруны в мелком море не позволят переправиться к берегу на наших маленьких шлюпках.

Наш шкипер был превосходный моряк, но он, по-видимому, не вполне полагался на себя; и когда я заметил, что во всех затруднительных случаях он смотрел на меня, ожидая совета, то никогда при таких обстоятельствах не покидал мостика. И нужно заметить, что в случае, когда приходится иметь дело с неизвестным и с условиями, изменяющимися каждую минуту, все находится в зависимости от быстроты соображения и от обыкновенного здравого смысла. Другими словами, многое в такого рода обстоятельствах делается инстинктивно.

Как бы там ни было, в 7 часов вечера мы находились в виду Колгуева; мы шли осторожно, непрерывно опуская лот, при глубине около 25 саженей; никаких мелей мы пока не встречали. Подвигаясь таким образом, мы очутились в 8 часов милях в трех от острова при глубине уже в 15 саженей. Затем мы повернули немножко и пошли тихим ходом под парами.

Это был самый бедный и неприветливый берег, какой только вы можете себе вообразить. Конечно, мы и не ожидали встретить деревья под такими широтами, но часто их отсутствие вознаграждается иными красотами: блеском ледников или крепкими бастионами скал, над которыми летают мириадами птицы, как гонимый ветром снег. Здесь не было ничего подобного. Перед нами лежала лишь длинная, низкая, однообразная линия: линия снега, свесившегося фестонами к краям обрывов, вышина которых не превышала 30 футов; или же на отлогом берегу лежали спускавшиеся с обрывов полосы снега, доходившие до ледяной бахромы моря и обнажавшие местами песчаную или глинистую стену, размытую темными потоками, сбегавшими сверху. Таково было наше первое впечатление от Колгуева.

По условиям фрахта «Саксонца» у нас на отыскание гавани для него у берега оставалось всего несколько дней. Пред отправлением из Англии мы решили, что нашей первой целью будет р. Васькина, и до сего времени у нас не было причин изменять свое намерение. Нужно, думали мы, направиться или к р. Васькиной, или к Становому Шарку на восточном берегу Колгуева. Вас, может быть, удивляет, почему мы выбрали этот пункт. Во-первых, в те времена, когда, по словам описаний, производились сношения Колгуева с материком, на берега острова направлялись торговцы из Мезени и Индиги. Очевидно в таком случае, что р. Васькина была непременно пунктом, к которому они должны были приставать, а стало быть, можно было рассчитывать найти там обозначение фарватера какими-нибудь вехами. Факт, что глубины моря обозначены на картах именно по линии, соединяющей устья Васькиной и Индиги, приводил к тому же заключению. Кроме того, я помнил, что на одной старой карте береговой линии Колгуева я видел слово Hutte («Избы») на месте правого берега реки. Я предполагал также, что большое озеро Промойное является, наверно, местом ловли гусей. Сопоставляя все это вместе, я приходил к заключению, что там можно найти или гавань или, по крайней мере, людей, которые выйдут к нам на лодках.

Идя медленно под парами вдоль берега, мы видели там и сям маленькие кучи, которые при рассматривании в подзорную трубу оказывались грудами наносного дерева. Раз также мы прошли мимо кладбища, как нам показалось, или, по крайней мере, какого-то места, уставленного столбами и русскими крестами. Я тщательно осматривал весь берег, ища какого-нибудь признака большой реки, но ни одного не видал. От времени до времени мы проходили мимо маленьких заливчиков, образованных, по-видимому, впадением реки, но они всегда были загромождены снегом и льдом. Наконец, к общему нашему огорчению и разочарованию, мы опять встретили плавучий лед. По своему характеру он совершенно отличался от виденного нами раньше: он состоял из торосов – факт, который объясняет его происхождение, так как показывает, что он образовался не в соседних водах, а есть полярный лед, принесенный сюда с востока и севера. Встреча с таким льдом обозначала – хотя мы тогда не знали этого, – что лед, занесенный в мелководный бассейн ветрами и приливами, образовал вокруг всего острова широкий непроходимый барьер. Под влиянием этих причин – большая часть льда уже осела на те самые песчаные мели, которые мы надеялись обойти, – мы не смели на своем маленьком судне подойти очень близко к скоплению льда, так как аванпосты его в виде плавучих масс, каждая из которых могла послать нас на дно, раздавив, как ореховую скорлупу, не позволяли нам к нему приблизиться. Нам оставалось только повернуть назад и отыскивать якорную стоянку где-нибудь в другом месте. Но где, вот вопрос.

Мы медленно шли под парами в расстоянии 2¹/₂ мили от берега. Глубина здесь была 15 сажен, хотя раз мы прошли над мелью, над которой было всего 10 сажен. В это время мы все еще думали, что стоит только потерпеть, состояние льдов изменится и позволит нам достичь р. Васькиной. «Где мы бросим якорь?» – спросил шкипер. В некотором расстоянии к северу от нас выдвинулся мыс, возле которого, по-видимому, можно было остановиться. «Бросим якорь там, – сказал я, – там мы, вероятно, найдем более значительную глубину и будем немного защищены от ветра». Мы пошли потихоньку, непрерывно опуская лот, который показывал сначала 17 сажен, потом 15, потом 13, затем 8 сажен и, наконец, в расстоянии 1¹/₂ мили от берега мы бросили якорь на глубине всего в 4 сажени. При осадке «Саксонца» в 12 футов мы могли рассчитывать еще на прилив и потому забросили якорь на нашей 25-саженной цепи. Действительно, с наступлением прилива цепь понемногу вытягивалась.

Во время работ с опусканием цепи на судне заметили тюленя, внезапно высунувшего голову из воды. Повис выстрелил. Но не так-то легко попасть в тюленя, когда видна лишь его голова, и в особенности если принять во внимание, насколько трудно на воде верно судить о расстояниях, – и Повис промахнулся. То, что издали казалось нам значительным мысом, постепенно уменьшалось в высоте по мере нашего приближения до тех пор, пока наконец не обратилось в очень маленький выступ обрывистого берега, возвышавшийся всего на 40 футов. Это было первое наше знакомство с иллюзией, сделавшейся потом постоянным источником забавы, – миража. Было 11 часов ночи; прошел день долгий и беспокойный, но, я думаю, всякий из нас мог заснуть с облегченным сердцем. Однако перед сном мы сервировали грог для всего экипажа, чтобы отпраздновать наше прибытие, потому что мы действительно прибыли: хотя нас постигло разочарование относительно р. Васькиной, но, как бы то ни было, мы все-таки стояли на якоре у острова Колгуева.

16 июня. Была такая тихая и спокойная погода, что, по-видимому, казалось совершенно безопасным оставить «Саксонца» и побродить немножко по острову, прежде чем опять идти на юг попробовать, не двинулся ли лед. В десять часов утра мы сели в маленькую лодку: Повис со своей легавой, ружьем и винтовкой, я со своим старым псом Матросом, тоже с ружьем и четырьмя жестянками патронов. Мы взяли с собой в лодку Томаса Гиланда (препаратора птиц), шкипера, штурмана и четырех гребцов. Прибрежье было покрыто ледяной корой, доходившей до самого моря и образовавшей твердую платформу, которая была изрезана маленькими бухточками и заливчиками. В один из них мы ввели лодку и выскочили на этот лед. Повис взял с собой штурмана и двоих из гребцов, а Томас Гиланд пошел со мною. Двое других гребцов вернулись на «Саксонец» со шкипером производить промеры. Было, конечно, условлено, что, если что-нибудь потребует нашего немедленного возвращения, будет дан паровой свисток.

Мы высадились у устья большого ручья, который, судя по нашему положению, не мог быть не чем иным, как р. Кривая. Поэтому я, конечно, постарался хорошенько осмотреть это место, бывшее одним из пунктов, посещенных некогда Савельевым. И вот, пока мой товарищ направился прямо внутрь страны, я пошел по берегу. Было время отлива, и мы нашли только широкую речную дельту, всю состоящую из песка без малейших признаков твердой горной породы и даже отдельных камней; посредине ее проходил канал воды глубиною около трех футов; на речном песке были видны следы лисиц. Затем мы повернули на юг, постепенно удаляясь внутрь страны. Я надеялся достигнуть большого озера Промойного, указанного на карте и лежащего приблизительно в девяти милях от нашего теперешнего положения. Но, конечно, мы шли очень медленно, так как по дороге охотились и только к восьми часам вечера очутились в виду громадного озера; мы увидели его с маленькой возвышенности. Оно не могло быть никаким другим, как Промойным, но вот что меня поразило: судя по карте, к востоку от него должно было находиться между песчаными холмами и морем второе большое озеро. Местонахождение последнего мы отлично могли видеть: мы видели лед, осевший на мелях, кольцом окружавших берег, но внутри этого кольца было не озеро, а просто обширное пространство, покрытое илом. Впоследствии я нашел причину этого; теперь я просто отмечаю факт.

Крест чуть выше по р. Кривой

Мы не могли долго продолжать осмотр в настоящее время, так как я почувствовал, что ветер изменился и стал дуть мне в лицо, и боялся, что он может погнать лед на судно: поэтому мы повернули и поспешили обратно. По прошествии некоторого времени мы услыхали паровой свисток «Саксонца» и увидали, что на судне разводят пары. Начавшийся прилив поднял воду в реке, как я и боялся, и доставил бы нам немало затруднений, если бы мы пришли на четверть часа позже. Ледяные торосы придвинулись к самому винту «Саксонца», все дальше и дальше подталкивая судно вдоль берега, так что, когда мы подошли к месту нашей высадки, «Саксонец» находился на траверсе реки. Но нас успели перехватить, прежде чем судно миновало речное устье. Конечно, в случае крайности, мы могли бы переплыть через реку, но были довольны, что этого избегли, так как температура воды была около точки замерзания. Так кончился первый день нашего пребывания на Колгуеве.

Чтобы описать этот день подробнее, мы должны вернуться немного назад. Прежде всего я постараюсь дать вам ясное представление о стране, впервые нами увиденной. Прибрежные обрывы, о которых я говорил выше, везде, где мы могли видеть их из-под снега, носили и на севере, и на юге один и тот же характер. Все они были одинаковой высоты и состояли из песку или суглинка. Самое прибрежье также было песчаное и усеяно было грядами больших камней, величиною с булыжник и больше, состоящих изредка из кварца, но по большей части из сланцев. Прибрежные обрывы под действием мороза и волн всюду растрескались; трещины шли перпендикулярно и, если взобраться на верх обрыва, то во многих местах можно было заметить, что они продолжаются еще саженей на восемь от края обрыва.

Внутренность юго-западной части острова представляет собой равнину, которая то повышается на несколько футов, чтобы образовать песчаную или торфяную возвышенность, то понижается в низменность, покрытую мхом или мелкими озерками. Но вдали мы различали сильно увеличенные миражем холмы или горы, один из самых южных отрогов которых составляет гора Болванская. От устья р. Кривой по направлению к морю вплоть до самого ила идет полоса крепкого, сухого желтого песку, которая к востоку переходит в болото, покрытое мхом и травою. Около пяти миль отсюда вдоль берега и в полутора милях от последнего мы подошли к порядочной величины озеру, которое по краям было покрыто прошлогодней увядшей растительностью. Это было наше первое открытие, и мы назвали его Саксонским озером.

На Саксонском озере кишела птичья жизнь: то и дело порхали здесь песочники чернозобые (Tringa minuta) и пестрозобые (Tringa alpina) и чирикали северные камнешарки (Strepsilas interpres). Пролетело несколько пар серых ржанок (Squatarola Helvetica), но, к моему удивлению, ни одной золотистой (Charadrias phuvialis). Много было здесь драчунов (Machetes pugnax); огромные массы острохвосток (Harelda glacialis) и немало пестряков (Somateria spectabilis); раз пролетела пара белоглазок (Fuligula marila); видели здесь малых лебедей (Cygnus bewickii) и белых куропаток (Lagopus albus). Кроме того, застрелили нескольких плавунчиков плосконосых (Phalaropus fulicarius) и круглоносых (Phalaropus hyperboreus), в желудках которых нашли остатки личинок москитов. То было первое предостережение о враге, который должен был появиться, как только солнце пригреет сильнее.

Из цветов мы нашли известное арктическое растение Nardosmia frigida, а также завядшие остатки Potentilla и др. зонтичных. Морошка, которую мы видели в Тромсё в полном цвету, здесь едва еще показывала маленькие зеленые побеги. Из мха едва выглядывали зеленые листочки брусники.

Морошка

Мы не встретили в этой части острова людей, но заметили следы их пребывания, хотя и не недавнего. Мы нашли старые сани и оленьи следы, несколько поставленных стоймя шестов из наносного дерева (в изобилии лежавшего на берегу) и круглые желобки вокруг небольших возвышений, – очевидно, места, где стояли чумы. Я показал Гиланду груду камней, сложенную, по-видимому, человеческой рукой. Повис нашел два медвежьих черепа и курьезной формы кусок оленьего рога, который, как я впоследствии узнал, был меркой для пороха. Млекопитающих мы не встречали, но видели лисьи следы и норки, отпечатки оленьих и собачьих следов.

Болота только сверху были мягки; под этим слоем, на глубине 2 футов, нога встречала уже мерзлую почву.

Некоторое время мы медленно шли под парами за льдом. Отливом лед угнало на юг, и пред нами очистилось свободное пространство воды. Мы направились поэтому дальше, ища хорошей якорной стоянки. Но в полночь лед появился снова, прогнал нас на старое место, а затем даже заставил идти вдоль берега уже на север.

17 июня. В полдень мы закинули драгу, но после пятичасовой работы она не принесла нам ничего, кроме одной медузы и куска сланца. Сегодня судно могло идти под парусами и потому мы почти не пользовались винтом. В 8 часов вечера мы стали на якорь на глубине 4 сажени, выпустив 20 сажен нашего каната. Рассчитывая по лагу, мы нашли, что находимся теперь на траверсе р. Саучихи, т. е. мы лежали в 1 миле от берега и приблизительно в 60 милях к северу от 69° широты.

Я с Повисом чувствуем себя сегодня превосходно, приняв ванну в первый раз после нашего отъезда из Англии. Через час после ванны отправились на лодке к берегу. Высадка сопряжена была с некоторыми затруднениями по случаю бурунов и крутости берега. Повис пошел со штурманом поохотиться, я же со своим старым Матросом отправился исследовать то, что на картах обозначено как устье р. Саучихи. Я не нашел здесь вовсе никакой реки. Правда, с моря это место походит на речное устье, и естественно, что Савельев или какой-нибудь мореплаватель, давший это название простому заливчику, был обманут, так как видел его только с моря.

Здесь, собственно, два маленьких заливчика, из коих южный совсем, а северный почти заперт баром; второй бар пересекается ручейком, выходящим из лагуны, которая лежит позади прибрежного обрыва. Лагуна наполнена солоноватой водой. В нее впадает идущий из-под снега небольшой ручей, через который я перешагнул. В нем я нашел кусок красного гранита и зерно железной (болотной) руды. Береговые обрывы в этом месте выше, чем у устья р. Кривой, и сверху покрыты нависшей пеленой торфа.

За лагуной начинается песчаная возвышенность. На ней я нашел маленькие сани. Они были разломаны на куски, но я легко собрал их вместе. Я думал, что это сани, в которые запрягают собак. Но штурман, когда я показал ему их на судне, уверял меня, что точь-в-точь такие сани употребляются эскимосами Смитова пролива (у северо-западных берегов Гренландии) для охотничьих целей. По его словам, они спереди прикрепляют к ним вертикально что-нибудь вроде ширм, и затем, ложась на живот, толкают их перед собою, благодаря чему могут близко подойти к своей добыче. Впоследствии, познакомившись с самоедами, я узнал, что и они пользуются на охоте тем же методом. Итак, это были охотничьи сани.

На этот раз я зашел не слишком далеко, так как по дороге заинтересовался несколькими маленькими насекомыми. Одна была муха, вроде москита, с большими глазами; она подвигалась вперед прыжками, так что для того, чтобы мне поймать ее, требовалось немало терпения. Затем меня заинтересовала маленькая красная букашка, похожая на божью коровку.

Я нашел гнезда северной камнешарки (Strepsilas interpres), лапландского подорожника (Calcarius lapponicus) и белой куропатки (Lagopus albus). Видел также несколько морских чаек (Larus glaucus), которые долго наблюдали за мною; потом самец стал летать около меня, задевая своими крыльями. Я думал, не подошел ли я к их гнезду; но гнезда не оказалось. У небольшой лужицы видел краснозобую гагару (Colymbus septentrionalis) и пару свистунов (Mareca penelope). Оса долго жужжала около меня, но без сети я не мог ее поймать, конечно.

Затем я принялся исследовать наносный лес, лежавший на берегу, так тщательно, будто искал золота; я шел поэтому все время нагнувшись. Наконец у меня устала спина, я выпрямился и сразу остановился, как вкопанный: прямо передо мною расстилался настоящий цветник – зеленый травянистый луг, усеянный голубыми и красными цветами. Солнце ярко сияло, и зрелище было так неожиданно и так красиво среди этой угрюмой обстановки, что у меня совершенно невольно вырвалось восклицание, заставившее Матроса с изумлением подбежать ко мне. Моментально очутился я на лугу на четвереньках, собирая и выкапывая цветы. Матрос сначала заинтересовался моими движениями, но, потыкав носом в нескольких местах и не почуяв запаха ни птицы, ни зверя, отошел, присел в стороне и подумал, вероятно, что я сошел с ума.

Здесь были незабудки, потом пурпуровые, белые и красные цветы (Astragalus), и нежная вероника, и лютик (Ranunculus acris). Местечко было такое очаровательное, что я хотел вернуться сюда на следующий день; по это не удалось, так как пришлось переменить место стоянки.

18 июня. Повис лег спать, а я сел за дневник в картографической комнате; оторвавшись раз случайно от своей работы, я взглянул в окошко и увидел, что небо, до сих пор ясное, потемнело; это предвещало, что нам угрожает либо туман, либо ветер. Приказав внимательнее держать вахту, я продолжал работу. В 1 час ночи я вышел на палубу. Вид неба стал еще тревожнее; вдали на севере виднелись темные и медно-красные полосы, похожие на дождь, снег или туман. Мне это не понравилось. Место нашей стоянки было очень открытое. Ветер дул с северо-запада, но направление его изменялось так быстро, что оставаться на нашем месте скоро могло сделаться небезопасным. Поэтому я вынул свой рисовальный ящик и сделал тщательные наброски берега возле залива Саучихи; к сожалению, едва ли они будут годны через 2–3 года. Берега очень быстро изменяются. Литке издал свои очень тщательные проекции: но прежние обрывы теперь осыпались, и весь вид стал нисколько не похож на прежний.

Мало-помалу небо перестало казаться угрожающим, но тем не менее мы не имели никакого права оставаться на нынешнем месте, раз была надежда найти более спокойную стоянку. А таким становищем обещала быть р. Гусиная, так как, если помнит читатель, здесь было место высадки раскольников, упоминаемых Максимовым и Савельевым. Я сказал об этом шкиперу, и в пятом часу утра мы развели пары и тронулись в путь. Причины продолжать бодрствование не оставалось теперь никакой, и потому в половине шестого я лег спать. Через час меня разбудили известием, что впереди виднеется Гусиный мыс; обойдя его, мы медленно пошли к устью р. Гусиной, но должны были остановиться на расстоянии почти мили от него на глубине в 4 сажени. Было уже 10 часов утра. Море вокруг нас было мутное от речных вод, и мы послали вперед лодки, чтобы делать промеры: ни следа удобопроходимого канала мы не нашли; счастье, очевидно, было против нас. Ветер изменился в северо-северо-восточный и на нас спустился отвратительный холодный туман; целый день мы не могли тронуться с места. Развлекались как могли: пели песни, истребили массу винных ягод.

19 июня. Изменения температуры воздуха (в тени) очень поучительны. Когда спустился туман, термометр упал до –5 °Р, а температура водной поверхности варьировала только от –1 до +1 °Р. Туман оставался всю ночь, и прояснилось только к 10 часам утра. Тогда мы отправились на берег, чтобы познакомиться с местностью и запастись пресной водой. Это была нелегкая задача. Устье было закрыто с моря баром, над которым стремительно бежала разлившаяся речка; вода ее в месте встречи с морем – был прилив – бурлила и пенилась самым опасным образом. Но на веслах у нас сидели отличные гребцы и мы наконец очутились в канале не более 6 футов глубины. Пока люди стали наполнять бочонок водою, я с Повисом отправился немного поохотиться. Мы высадились на восточной стороне речки. Мы не видели ни следа старых раскольничьих изб. Нашли только две-три груды наносного дерева, сложенные кем-то, очевидно, с целью увезти их потом. Речное устье было широкое и илистое; окружающая местность была ровная, почва покрыта лишайником, а в углублениях ее лежал снег. Мне пришла в голову мысль, что мы отлично могли бы здесь высадиться. И, хотя это противоречило моим намерениям, можете быть уверены, что я обозревал местность вполне критически. Но место для высадки оказалось неудобным; не было ни одной лощинки, где бы можно установить палатки в защиту от ветра.

Я застрелил краснозобого конька (Anthus cervinus), и мы видели пару поморников средних (Stercorarius pomatorhinus).

Мы медленно шли, как вдруг ясно услышали звук, похожий на выстрел из ружья. Еще через несколько минут услыхали и второй. Но, пораздумав об этом, решили, что это, должно быть, треск льда.

Общее свойство всех предприятий, подобных нашему, заключается в том, что они интересуют гораздо более тех, кто их совершает, чем тех, кому их рассказывают. Но если б мне удалось заставить читателей вообразить себя в нашем положении, если б мне удалось вдохнуть в них те мысли и то стремление, которое одушевляло нас, то, я думаю, они бы развеселились; сухие факты приобрели бы живой интерес. Потому смотрите. Мы достигли, действительно достигли страны, над нашими надеждами достичь которой многие смеялись. Мы три раза побывали на ней; тем не менее наше маленькое судно находилось во вполне исправном виде, а на борту его имелись сети, драги и др. приспособления для коллекционирования, научные приборы и вообще все, что требовалось для специального диагноза новой страны. У нас было все за исключением одного только, без чего все остальное обращалось в ничто: у нас не было гавани.

Проникнитесь хорошенько этими мыслями, и вы поймете, что положение, о котором, быть может, скучно читать, для нас было довольно интересно.

Прилив усилился; мы долго поджидали у речного устья, прежде чем могли решиться тронуться в обратный путь, и когда наконец мы стали грести изо всей мочи, нашу лодку долго качало, прежде чем мы сумели попасть на волну, которая могла перенести нас через это место. Мы зачерпнули много воды, но прошли.

Лодка вторично должна была пойти за водою, и возвращение было нелегко. С палубы не раз казалось, что лодка погибла, так сильно зарывалась она в волны. Честь и слава молодцам, которые провели ее.

В полдень лед подошел к нам с севера; он угрожал затереть нас. Делать было нечего, пришлось снова развести пары. Мы пошли на юг вдоль берега. Была прекрасная ясная погода при северном бризе. К четырем часам пополудни он засвежел; мы поставили паруса и, хотя ледяной отблеск покрывал весь горизонт на западе и юге, мы долго не видели льда. К концу дня мы прошли залив Саучихи и устье р. Губистой. Наступил вечер, мы прошли мимо р. Кривой и все еще не встречали льда. Надежды наши положительно возрастали: еще немного, мы обойдем угол острова и подойдем к р. Васькиной. Увы! прилив, который нес на нас лед с севера, конечно, толкал и лежащие к югу от нас скопления льда, но предел сдавливания льда был достигнут. Мы находились южнее, чем когда бы то ни было. В полдень мы находились на траверсе Песчаного бара, где обыкновенно помещают Береговое Озеро. Обогнуть эти мели оказалось невозможным. В двух милях к югу нас ожидал старый враг: свирепый, безжалостный, неодолимый. Ближе знакомиться с ним мы не пожелали; мы бросили якорь и остановились.

20 июня. Когда я в два часа ночи лег спать, положение оставалось неизменным. Я ждал против очевидности, что лед тронется и пропустит нас. По какой-то несчастной случайности я заснул слишком крепко. Обыкновенно же я спал очень чутко, высовывая почти каждый час нос из своей берлоги, чтобы посмотреть, каковы дела. Теперь я потерял сознание почти на целых пять часов и проснулся только в 7 часов от стука винта. Вот что случилось. Вахту держали плохо. В половине шестого лед двинулся на нас. В котле было только половинное давление: 28 фунтов. Лед подвигался с необыкновенной быстротой прямо против ветра. Он подходил все ближе и ближе, пока не подошел к самому винту. К счастью, давление паров доведено было до надлежащего напряжения – только в этот момент – и нам удалось ускользнуть из пасти дракона. Признаюсь, я был рад, что меня не было на палубе минутою раньше. Если б одна льдина подобного льда коснулась нашего винта, то десять шансов из одного, что мы дорого бы за это заплатили. Если бы я был на палубе час тому назад, мы взяли бы другой галс. Но к чему пустые вопросы? Мы не спрашивали шкипера, почему он не попробовал парусов. Все люди были серьезны и молчаливы: они получили хороший урок, который не скоро забудут. По словам шкипера, «это был настоящий твердый полярный лед – такой же, какой мы встречали в Смитовом проливе». Крупные, зазубренные, изрытые торосы, они пришли с северо-востока, из морей, омывающих Новую Землю. Пока жив, я не забуду роковой ошибки этого дня. Мы отлично могли высадиться на р. Кривой, и мы не высадились; мы могли сделать это, но потеряли случай, и он больше не представился. Неохотно, медленно подвигались мы впереди льда, он толкал нас, так сказать. Но мы еще не отчаивались, мы еще надеялись найти гавань. Гавани не было на этой стороне острова, но если с юга лед надвигался на нас, на севере он должен был отодвинуться. Поэтому казалось, что мы можем еще обойти остров с севера. Мы плыли на парусах, по возможности сохраняя уголь, но у меня в голове появилась мысль, которую я еще перед сном сообщил своему товарищу. «Если, – сказал я, – нам не удастся обойти остров с севера, я высажусь завтра».

Лебедь в гнезде

Теперь я изложу соображения, в которые я не счел бы нужным пускаться, если бы после моего возвращения в Англию меня с разных сторон не укоряли за «безумие и опрометчивость», с которыми я подверг себя и другого неведомым случайностям, какие представлялись нам на Колгуеве. Но читатель, который подумает, что перед нашими глазами было доказательство существования, если не теперь, то недавно на этом острове людей с оленями и санями; что даже если бы эти люди перешли на материк, они могли вернуться обратно, когда море очистится ото льда; или что кто-нибудь с материка мог прийти к ним, ибо невероятно, чтобы даже самоеды могли существовать без муки или других жизненных припасов; и, наконец, что мы предприняли свою поездку не с какой другой целью, кроме исследования самого острова, – читатель, говорю я, который, подумав так, поставит себя на мое место, оправдает меня за мое намерение выполнить, насколько я был в силах, задачу, подойти к разрешению которой стоило мне столько труда.

И я не был дурного мнения об острове. «Хорош островок – дай ему, Господи, многие годы», – говорили поморы Максимову. Но, конечно, мои мысли не всеми разделялись. Наш экипаж, состоявший из старых гренландских китоловов, питал непреодолимый предрассудок против этого места. Они не могли представить, чтобы кому-нибудь в мире понадобилось такое жалкое и негостеприимное место: ни китов, если исключить белугу, которую мы видели у устья р. Гусиной, ни медведей – ничего, что казалось бы им достойным внимания.

Эту часть моих соображений я обсуждал со своим другом Повисом, что было, конечно, необходимо: для него, как для ярого спортсмена, нужна была крупная дичь, которой мы не нашли на Колгуеве. И поэтому очень благоразумно Повис решил отправиться теперь на Новую Землю, – что он потом и сделал. Он был сильно против моего намерения; он уверял, что я могу не найти на острове людей и что тогда положение мое будет очень опасным. Я был очень признателен ему за его доброту и дружеские чувства; ум мой не был более склонен к альтернативам.

Так кончился шестой день нашего разочарования.

21 июня. Наступило утро. Ветер дул сначала с севера, потом с северо-запада и, наконец, с северо-востока. Надежды, следовательно, что лед, лежащий к северу от нас, будет отогнан ветром, не было.

Над северной частью острова нависли прежние туманные облака черного и медно-красного цвета. Когда они поднялись на мгновение, на горизонте обнаружился по-прежнему ледяной отблеск. Мы обсудили наше положение. Угля у нас было тридцать тонн – количество, достаточное только для перехода отсюда до Вардё. Медлить и ждать было больше нельзя. Чего не дал бы я, чтобы можно было вернуться к р. Кривой! Но было слишком поздно, лед не пускал нас туда. Поэтому я решил высадиться. Теперь возник вопрос: идти ли мне одному, или взять с собой Гиланда. Я сильно склонен был идти один. Я сказал это Гиланду; он просил не оставлять его и, когда я указал ему, что это не детская забава, что действительно мы можем совсем не встретить туземцев и для добывания пищи должны будем положиться исключительно на наши ружья, он все-таки сказал, что пойдет. Мне понравилась его настойчивость, потому что я знал очень хорошо, что друзья его, матросы, имевшие очень мрачные взгляды на это место, уверяли его, что он не вернется живым. Итак, было решено, что Гиланд пойдет со мной. Мы должны были взять с собой на месяц провизии, инструменты и некоторые другие вещи. По высадке мы должны были устроить лагерную стоянку и затем, оставив все, что не могли нести, направиться к устью р. Васькиной и постараться найти самоедов. Если бы нам не удалось встретить их, мы должны были направиться к Становому Шарку, который мы считали местом, где русская канонерка останавливалась в прошлом году на несколько часов, согласно сведениям, которые Повис получил от русского консула в Вардё. О всякой перемене плана я должен был сообщить в записке и зарыть последнюю в шести футах к северу от креста, который я мог воздвигнуть на доступном для меня месте. Чтобы его как-нибудь не унесли, я должен был написать по-русски «Святитель Николай», полагая, что в таком случае тот, кто прочтет эту надпись, не осмелится тронуть креста. Я рассчитывал на набожность или предрассудки туземцев.

Тем временем «Саксонец», запасшись углем в Вардё и побывав на Новой Земле, должен был через месяц вернуться за нами. Мы думали, что у нас будет достаточно времени для производства драгировок и других работ, при которых мы можем обойтись без лодки. Но, хотя мы все думали, что лед через месяц разойдется, никто из нас не мог предсказать, что это именно так случится. Это соображение усиливало беспокойство Повиса на мой счет. Поэтому я освободил его от всякой ответственности. «Не беспокойтесь. Если вам удастся прийти, придете. Если нет, мы перейдем на материк с русскими или самоедами или с кем-нибудь другим. Или, если покажется русская канонерка, мы отправимся на ней; вот и все».

В прошлом году, когда я был в Архангельске, губернатор любезно предложил отправить меня на канонерке, когда она пойдет на Новую Землю. Кроме того, я послал нынче из Вардё на другой день нашего прибытия письмо к офицерам этого судна, прося их зайти на Колгуев, когда они будут проходить мимо.

Люди смастерили нам маленькие сани, на которых мы предполагали, не знаю уж на каком основании, везти некоторые наши вещи по тундре. В восемь часов вечера мы сложили свой багаж в лодку и на веслах отправились – к заливу Саучихи. Нас постигла неудача, так как ветер дул против прилива. Громадные валы набегали на мели и разбивались о них, и мы скоро нашли, что предприятие слишком опасно: мы едва успели вернуться. Лед, подвинувшись сзади, занял угрожающее положение по отношению к яхте. Чудовищные глыбы ударялись одна о другую, то погружаясь, то выплывая вновь, как голодные белые медведи. Наш старый рулевой, проведший лучшее время своей жизни в гренландских морях, произвел на меня впечатление, которое я не скоро забуду. Его морщинистое лицо, наполовину грозное, наполовину испуганное, обращено было на лед… «Будь ты проклят, – говорил он, – будь ты проклят, ты идешь на нас, чертова кукла. Ты хочешь нас раздавить – это тебе не удастся! Ну-ка, ребята! Ага, дьявол!» И мы прошли мимо громадной глыбы. «Вы, кажется, очень любите лед?» – сказал я. «В нем погибло много моих родственников, – отвечал он, – он весь покрыт кровью». Мы прибыли на судно только что, вовремя.

Можете вообразить себе наше чувство! Я знал, что у нас оставалась еще одна надежда – на реку Гусиную. Правда, между нами, если б мы на нее высадились, и р. Васькиной пространство было бы очень велико, но выбора уже не было. Теперь вы понимаете отчасти, почему прохождение мимо р. Кривой было такой фатальной ошибкой. Мы отправились под парами на север и скоро очутились среди мертвого спокойствия: поверхность воды была ровная, точно покрытая маслом. Это был красноречивый признак, который мы хорошо понимали. Но лед отодвинулся на север от реки, поэтому мы могли высадиться там, если прилив позволит.

Еще раз нагрузили мы лодку и отплыли на веслах. Я попрощался с Повисом, которого мы оставили на судне, и обещал ему пробыть на месте нашей высадки по крайней мере до следующего вечера, чтобы убедиться, прошел ли «Саксонец». Мы достигли речного устья. Все шло прекрасно. Мы высадились, но не на правом, или северном, берегу, где мы высаживались раньше, а на левом, или южном. Я выбрал по возможности лучшее место для палатки, под защитою мели, отделявшей речку от моря, и здесь мы выгрузили свои вещи. В полночь все было готово. Моряки один за другим подходили и пожимали нам руку как людям, приговоренным к смерти. Я пожурил штурмана за его мрачный вид, сказав: «Пустяки, подумайте, разве вы не отправились бы с нами?» «Нет, сэр, – был ответ штурмана, – я не провел бы ни одного месяца на этом острове; ни за тысячу фунтов стерлингов; – нет, даже если бы вы мне обещали подарить “Саксонца”. Затем он пожал руку Гиланду, медленно и продолжительно, пробормотав какие-то слова, которых я не расслышал. Но Гиланд потом сказал мне их. Они были: «Прощайте, прощайте навсегда. Я никогда больше не увижусь с вами».

Бедные ребята! Они наверно говорили от чистого сердца; но я тогда рассердился. Вся эта церемония так мало гармонировала с тем ничтожным предприятием, которое нам предстояло совершить. И для Гиланда, я думаю, она была тяжела. Наконец люди отплыли. Пока мы устанавливали палатку, старый Матрос беспокойно забегал, что-то почуяв, и, навострив уши, сделал стойку наверху холмика, смотря вниз. Там мы нашли гнездо подорожника (Plectrophenax nivalis), содержавшее шесть яиц. То был счастливый случай, и я принял его за хорошее предзнаменование. Солнце поднималось выше, и льдины, плавающие на реке и на море, ослепительно сверкали. Мы не могли выбрать более чудного момента для высадки, и мы находились в прекраснейшем расположении духа.

Сани самоедов