18 августа. Был денек. Я сидел у входа в палатку в пять часов вечера, как вдруг с тундры послышался необыкновенный лай, который все усиливался, и вот, наконец, появился Иван, возвращавшийся из Шарка. Он был совсем пьян. «Мой русский приехал», – кричал он громким голосом, повторяя это восклицание сотни раз, пока наконец не подъехал, и тогда вывалился из саней, совершенно беспомощный. Ему помогли войти в чум, где он скоро оправился и болтливо стал рассказывать о своем визите. Я мог бы услышать все, но у меня не хватало духу войти в чум, неприятно было видеть нашего доброго друга в таком состоянии. От времени до времени он звал меня, но я не приходил. Наконец он пошел, спотыкаясь к моей палатке и ввалился в нее. «Мой русский, – говорил он в промежутках между криком и смехом, – русский Ивана приехал в Шарок! Мой русский очень хорош, да-да. Мой русский сказал: “Я хочу видеть Гилам и Англия, нет, два Англия, я дам им чай, сахар, табак, я дам все, да-да“. Мой хороший русский, да-да!» «Два Англия» обозначали, что русские пытались объяснить ему, кто мы были. Он так надоел мне, что я попросил его жену прийти и увести его. Бедный Гиланд, который теперь ушел, по возвращении в свою очередь подвергся новому посещению. Боюсь, что он отнесся к этому добродушнее, чем я.

Немного спустя в мою палатку вошел маленький Ванька с первым письменным приглашением, какое я получил на Колгуеве. Оно было, очевидно, плодом усилия Миколки и гласило следующее: «Иван желат чуму», т. е. Иван приглашает вас в чум.

Я с Гиландом пошли. Был сервирован чай. Меня посадили на почетное место, по правую руку Ивана. Был предложен чай в настоящих чашках, сахар, заплесневелые калачи и водка. То было самоедское пиршество, хотя водка была причиною многих печальных вещей, случившихся сегодня вечером. Но я заметил, что Миколки не было здесь. Я должен был взять стакан, чтобы отведать водки и доставить удовольствие этим бедным людям, и, как Гиланд мне потом сообщил, Филипп сказал, что я совсем как Миколка, который никогда не пьет больше одного стакана. Это сообщение относительно Миколки оказалось верным. Это очень замечательно для полудикаря, но Миколка вообще замечательный парень.

Говоря правду, водка была так отвратительна, что будь мы с Гиландом страстные любители спиртных напитков, мы мигом отучились бы от своей страсти. Я скоро вышел под каким-то предлогом, так как мне хотелось ускользнуть от этого жалкого зрелища на чистый воздух. Я прошелся немного к северу, до маленького оврага, где остановился. Одна сторона его была покрыта снегом, другая – травою и цветами. Здесь я нашел несколько ягод спелой малины и великолепную Veronica longifolia. Затем наступил густой туман, в то время как я находился среди целого лабиринта оврагов. Но, по-видимому, у меня сильно развился «домашний инстинкт», потому что я пошел прямо назад, хотя увидел чум не прежде, чем очутился от него всего в нескольких саженях.

Воскресенье, 19 августа. Наши друзья выздоравливали сегодня после вчерашнего пиршества. Поймали оленя арканом, чтобы заколоть его в пищу русским. Я попросил старую Устинью подоить его для меня и нашел молоко превосходным: оно походило на сливки. Но самоеды говорили: «Нет-нет, не хорошо, очень плохо, да-да». Странно, что они не употребляют оленьего молока, между тем лопари, как нам говорили, пьют его с удовольствием.

Миколка каждый день берет у меня уроки английского языка. Английские слова он пишет русскими буквами и запоминает очень хорошо.

20 августа. Наконец наше пребывание с нашими простыми друзьями окончилось. Мы должны были уйти из их общества и присоединиться с сегодняшнего дня к русским. Мы процессией отправились к Шарку. Двое саней были нагружены нашими вещами. С нами отправилась Катерина с ребенком и старая Устинья в красном русском сарафане. Результат вышел поразительный, так как она надела его поверх своей старой меховой «паницы», благодаря чему пуговицы на нем не сходились. Она имела очень смешной вид, совсем как ворона в павлиньих перьях. На одних санях правил Филипп, на других я. Мы быстро приехали в Шарок. Вид изб уже изменился: разложены были костры, и вокруг них лежала разная утварь и безделушки. На вершине мачты развевался флаг из красной фланели.

Первое лицо, которое нас встретило, был сам купец Александр Сумароков. Признаюсь, я был приятно изумлен. Я ожидал увидеть какого-нибудь низкого злодея-торгаша, а вместо того перед нами стоял красивый, загорелый чернобородый человек, с ясными проницательными серыми глазами и манерами, указывающими на полное самообладание. Я мало говорил с ним на первый раз, чтобы произвести на него впечатление, будто мы совершенно от него не зависим.

Бедный Иван был очень разочарован. Ему, очевидно, хотелось показать нас во всем блеске, но предосторожность – дело нелишнее, пока не знаешь почвы, и, мне казалось, что так как, быть может, нам придется заставить Сумарокова взять нас с собой, то лучше держаться настороже, пока его хорошо не узнаешь. Поэтому я сказал: «Как вы поживаете?» – как будто бы мы с ним часто встречались. Затем я представил Гиланда. Красивая, мощная фигура и свежее английское лицо последнего ему, очевидно, очень понравились. Я немедленно принялся за перетаскивание наших пожитков на прежнее наше лагерное место. Прежде чем идти туда, я задал ему только один вопрос: «Долго вы пробудете на Колгуеве?» – и Александр Сумароков ответил: «Месяц».

21 августа. Теперь пора сообщить кое-какие сведения об этих русских купцах, с которыми мы должны были жить.

Лет пятьдесят тому назад происходила значительная торговля между жителями Мезени, Индиги и Печоры с одной стороны и колгуевскими самоедами с другой. Самоеды жили здесь, по-видимому, всегда. По крайней мере, в их преданиях я не мог найти указаний на время, когда они не были обитателями острова. Они были очень полезны русским торговцам. Они не только доставляли им шкуры белых медведей, моржей и тюленей, пух и перья гусей и уток, но были также пастухами оленьих стад, принадлежавших русским. Из оленьих стад самоеды обладали лишь некоторою частью, а остальная часть принадлежала или исключительно русским, или составляла совместную собственность самоедов и русских. В те времена на острове было, по словам Александра Сумарокова, не менее 25 000 оленей, из которых 10 000 принадлежали одному русскому, Алексею. Но вот между оленями появился мор, который стал производить ужасные опустошения: олени падали тысячами. Торговля с Колгуевым была парализована и наконец прекратилась. Нынче мезенские и индигские торговцы ничего не расскажут вам о Колгуеве. Они не знают, есть ли там самоеды или нет, а если есть, то живут ли они там постоянно или появляются там лишь временно, в летние месяцы. Они ничего не знают. Эта страница их истории изгладилась совершенно из их памяти.

Но случилось, что двое братьев Сумароковых, купцов из Окшина, городка на Печоре, продолжали ходить на остров. Почему они не прекратили своих поездок? Очень просто: теперь конкуренция уменьшилась, и они могли получать у самоедов всю добычу их охоты в обмен на ситец, нюхательный табак и чай.

Сумароковы давно уже умерли, но их сыновья – Алексей и его двоюродные братья Александр и Иван (ныне умерший) – продолжали их дело; Александр и был тот, которого мы встретили. В первый раз Александр приезжал с отцом на Колгуев десятилетним мальчиком, тридцать пять лет тому назад. С тех пор он не пропускал ни одного года, чтоб не посетить остров.

Сегодня вечером мы получили от Сумарокова приглашение на чай. Приглашение было принесено нам Яковом Поповым, слугою Сумарокова. Это был комический субъект. У него был нос картофелиной, маленькие блестящие серые глаза и длинные, прямые рыжевато-желтые волосы. Он служил в солдатах и очень гордился своей мускульной силой, хотя на самом деле был не очень силен. На него смотрели как на оракул, так как он бывал в Петербурге.

Александр принял нас в своей избе, где угостил нас сырой лососиной, сырой камбалой, молоком и водкой, затем вареной камбалой, вареной олениной, ромом и чаем. Мы долго оставались у него, и он рассказывал нам много разных вещей. Он говорил, что боится, не погиб ли его двоюродный брат Алексей во льдах, потому что он выехал с Печоры в начале июня и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.

21–24 августа. Все эти дни прошли без всяких выдающихся событий. В первый день мы набрали полную жестянку морошки, не совсем, впрочем, спелой. На следующий день приехал Миколка и привез с собою мою модель саней с полным комплектом миниатюрной упряжи. На следующий день к нашему складу гусей подходила голубая лисица, но, найдя место занятым, удалилась.

25 августа. В этот день решено было, что я отправлюсь посетить высокие горы. Александр, которому принадлежала часть оленей в стаде Ивана, имел еще стадо голов в двести, пастбище которого находилось на холмах у истоков р. Губистой. Этими оленями заведовал Марк второй (не наш старый друг), которого мы раньше не видали. После полудня он отправлялся за оленями на двух санях.

У Гиланда был такой озноб, что он не мог подняться целый день. Мне иногда представлялось, что, будь у него побольше решимости, он мог бы стряхнуть с себя свои болезни. Я сказал Александру, что он нездоров, что его знобит, и не зная, как назвать озноб по-русски, объяснил, что холод и сырость подействовала на него.

– А, – сказал Александр, – понимаю, он простудился.

Слово это показалось мне очень забавным. Я пошел к Гиланду и, войдя к нему в палатку с серьезным лицом, сказал:

– Гиланд, вам очень плохо. В этом нечего сомневаться. Ваша болезнь не что иное, как простудился!

– Прос… как, сэр? – спросил Гиланд в беспокойстве.

– Простудился, – повторил я, – русская болезнь.

– Боже мой! – сказал бедный Гиланд, побледнев. – Как же я мог схватить эту болезнь?

– Не знаю, – сказал я, – как вы ее схватили, но она у вас есть. Я уезжаю теперь на день или на два, и с вами некому будет нянчиться; вы сами должны стряхнуть ее с себя. Главное, что вам требуется, это хорошая прогулка ежедневно. Она скоро поставит вас на ноги.

Затем я отправился. Мы поехали на юго-запад, пересекши р. Барочную по болотистой местности, постепенно превращающейся в возвышенность. Здесь мы были застигнуты грозой, и старый Марк часто останавливался, чтобы почерпнуть мужество из бутылки водки. Я попробовал прочесть ему маленькую лекцию об умеренности.

– Марк, – сказал я, – водка не хорошо.

– Нет, – ответил он, – нехороша русская водка, нехороша, – и затем приложился опять. И после того, всякий раз как глотал водку, он качал головой и говорил глубокомысленно: «Русская водка нехороша, нет-нет, нехороша».

Так мы ехали, постепенно подымаясь на возвышенность, до тех пор, пока не достигли самоедской палатки, одиноко стоявшей у маленького озерка. В ней я нашел старуху, которая предложила мне прекрасную белую оленью шкуру. Я настоял, чтоб они спали на открытом воздухе. Последние два часа шел такой сильный дождь, что земля была совершенно мокрая. Но, когда я потом выполз посмотреть, что делается с моими стариками, я нашел их храпящими, закутавшись в шкуры.

Воскресенье, 26 августа. Забрезжило утро, такое чудесное и ясное, что я пошел прогуляться и знакомиться с местностью, которая носила все тот же характер: каменистые хребты, покрытые торфом в лощинах и по склонам, и речка, вьющаяся между ними.

Когда я вернулся с прогулки, Марк с своей старухой загоняли оленей. Они вдвоем управляются со стадом из трехсот оленей ничуть не хуже, чем Иван и его многочисленное семейство. Старуха ездит на адлиурсе, объезжает стадо в сопровождении собак, вскакивает и выскакивает из саней, как молоденькая девушка. Я снял с нее портрет в избе Александра с пузырьком в руке. Эти пузырьки, в которых они держат водку, – не что иное, как стеклянные шары, которые употребляются скандинавскими рыболовами как поплавки для сетей и которые выбрасываются морем на берега Колгуева.

Затем мы снова тронулись в путь. Мы пересекли р. Бугриную в 21 версте от залива и 3 верстах от устья. Вскоре после этого мы подъехали к горе Хонорохур, которую русские называют Лодка, как я объяснял в первой главе. Я взобрался на вершину, которая возвышается футов на 100 над окружающей местностью. С вершины открывался превосходный вид: на западе лежали горы р. Губистой, а на юге сверкало на солнце большое озеро Промойное.

Час спустя мы достигли горы Совандэй с ее замечательным кратером размыва. Как я говорил выше, на горе этой, кроме песка, не видно никаких горных пород. В полдень мы отъехали от нее и направились на юго-запад, все ниже и ниже спускались, пока не достигли р. Губистой, текущей на запад. В трех верстах от нее мы достигли Кривого озера, истока р. Кривой, у устьев которой, как помнит читатель, я с Повисом совершил первую высадку 16 июня. Оно некрасиво само по себе, имеет четырехугольную форму, в одну милю шириною и около полутора миль длиною. В нем водится много рыбы. Не успели мы объехать его и наполовину, как очутились возле чума старшего из братьев Большаковых, который предложил нам бочонок соленой рыбы. Он говорил, что рыба очень хороша, но пахла она отвратительно: самоеды не дают себе труда солить рыбу, прежде чем она не успела испортиться. Рыба эта – сиги, и, кроме того, в озере водятся также гольцы, которые заходят в него из моря. Глубина озера, по словам Большакова, около 22 футов.

Обогнув озеро, мы опять направились к горам, дважды пересекли р. Губистую и держали путь на Сичерхур, одно из четырех священных мест на Колгуеве. Остальные три: Болванские горы, Песчаные горы и Песчаное озеро.

Гора Сичерхур, самый высокий пункт на Колгуеве, представляет собой конический холм, подымающийся над уровнем моря на 150 футов, а над окружающей местностью на 100 футов. Как я говорил уже раньше о ней, своей формой она напоминает старинный курган. На вершине находятся два очень старых деревянных болвана, слишком больших для того, чтоб я мог их унести, и много остатков оленей. Это священное место Нума. Я думаю, что этот Нум – древний бог всех околополярных рас, что он общий эскимосам, чукчам, остякам и самоедам. В прежнее время, когда самоед умирал, труп его оставляли прямо в тундре, а некоторые из принадлежавших ему вещей относили в священные места как знак того, что он действительно умер. Старый Марк ужасно боялся, что я, неверующий, хочу посетить это место. Он думал, вероятно, что гнев Нума падет на меня и, быть может, на него, так как он привел меня. Поэтому, привязав оленей у подошвы горы, он распростерся на земле и схоронил лицо свое во мху. Пока я медленно влезал на гору, я несколько раз оглядывался, но всякий раз видел старика в том же положении. Достигнув вершины, плоской и круглой, имеющей около двадцати саженей в поперечнике, я сначала тщательно исследовал двух старых болванов, затем обратился к виду. На юге поднимались Совандэй и Ховоронгур, на юго-западе лежало Кривое озеро, у подошвы горы между травою вилась тоненькая река Губистая; непосредственно подо мною двое саней, запряженных оленями, и старый Марк, лежащий неподвижно, как старый серый камень, спрятав лицо в мох. Он не двинулся, пока я, спустившись, не подошел к нему и не тронул его за плечо. Тогда, не поворачивая головы, с лицом, отвращенным от священного холма, он поднялся, и мы поехали. Когда мы вернулись к нашей палатке, застали там молодого Каллину с его женой и ребенком. Они раскинули свою маленькую палатку рядом с нашей. Ужин, предложенный Марком, был прекрасным образчиком нашего пропитания во время пребывания русских. Было подано пять блюд: 1) чай, морошка и калач; 2) сырая испорченная соленая рыба; 3) жареная оленья грудинка (очень вкусная); 4) вареная испорченная соленая рыба; 5) вареная оленина и черный хлеб.

27 августа. Рано утром я совершил прелестную прогулку по р. Бугриной. Ярко светило солнце. Я собрал много новых цветов: большой лютик, прелестную гвоздику (Dianthus superbus) и Gentiana verna. В полдень мы отправились обратно в Шарок, где, к своему сожалению, я узнал, что Гиланд все еще болен.

28 августа. Сегодняшний день достоин замечания. Он был ветреный и дождливый, и мой второй термометр разбился, ударившись о палатку. Теперь прощайте, мои термометрические наблюдения.

Александр, предложив мне упряжку для поездки на р. Бугриную, решил тоже отправиться. Я попросил молодого Антипа, который находился здесь, править моими оленями, так как на опыте убедился, что трудно одновременно делать наблюдения инструментами для нивелировки, заносить заметки и присматривать за упряжкой. Антип оказался не только высокомерным, но, что еще хуже, высокомерно глупым. Несмотря на мои предостережения, что теперь прилив, он въехал в речку и не только сам вымок, но вымочил и меня, мое ружье и все, что я имел с собою. Мы пересекли р. Бугриную в расстоянии 4 верст от ее устья и затем двинулись к последнему. Здесь мы нашли три старых избы и три амбара, в одной из изб была прекрасная кирпичная печь. Александр сказал мне, что кирпичи для печи были привезены с Печоры его покойным братом. Александр состоит ныне опекуном своего маленького племянника, олени которого находятся в заведовании Марка. Главную достопримечательность устья р. Бугриной составляет хорошенькая маленькая часовня, построенная много лет тому назад Алексеем Сумароковым (тем, который был собственником десяти тысяч оленей). Я не упомянул, что с нами был Миколка. И вот он, Антип и Александр провели целый час в зажигании свечей перед иконой и курении ладана. Свечи, которые они ставили, оплавив их концы, постоянно падали, а Александр многократно крестился и произносил молитву, причем два самоеда стояли позади него, как причетники, и копировали всякое его движение. После этого мы отправились обратно.

Гвоздика пышная

29 августа. Сегодня происходил большой меновой торг. Прибыло много самоедов, которые обменивали шкуры на нюхательный табак, материи и пояса, сотканные из красной шерсти.

30 августа. Вчерашний ветер свирепствовал всю ночь, и дождь лил ливмя. Наша непромокаемая палатка промокла насквозь. Поэтому мы переселились в пустую избу, принадлежащую Алексею Сумарокову, двоюродному брату Александра. Я потратил здесь три или четыре часа на затыкание щелей и просаливание бумаги, которою заклеил открытое оконное отверстие. Я не ощущал особенного холода и сырости, но Гиланд, у которого болели все сочленения, очень жаловался на них и потому или лежал в постели, или, дрожа всем телом, сидел у костра, разведенного невдалеке от избы. Я боялся, что у него ревматическая лихорадка. Потом мы достали оленьи шкуры и устроились довольно комфортабельно в сухом уголке избы. Сегодня весь день стреляли молодых оленей. Самоеды очень хотели, чтобы я помогал им, но, застрелив три штуки, я нашел, что этого довольно. Застрелено было сегодня семьдесят пять штук, а матери так жалобно ревели. Женщины снимали шкуры и разрубали животных на части с замечательной быстротой.

31 августа. Опять дождь и ветер. Ночью Марк погнал все стадо обратно к р. Бугриной на пастбище, но девятнадцать бедных самок вернулись и долго бродили вокруг с жалобным ревом. Сегодня остальная часть стада была приведена обратно и двадцать пять телят были застрелены или пойманы диз-гой. Андрей, второй слуга Александра Сумарокова, играл сегодня на гармонике и вместе с Яковом напевал в нос немелодично.

1 сентября. Мы развели прекрасный костер возле изб, и я провел большую часть дня в сушке мелких вещей. Работа довольно кропотливая, так как приходилось вешать их над самым костром и, если не наблюдать, они легко могли загореться от искр. Гиланд, ползавший вокруг костра, имел такой жалкий вид, что я прогнал его наконец на прогулку. Он пошел и вернулся через час, говоря, что согрелся, – вещь, для него необычная.

Сегодня посетили меня трое братьев Большаковых. Войдя прямо в избу, они молча сели, нюхая табак. Я продолжал писать и не обменялся с ними ни единым словом в продолжение, вероятно, получаса. Наконец я закрыл свою записную книжку и спросил, чему я обязан этим посещением.

– Болвана гора, – сказал старший сын.

– Да, – ответил я, – Болвана гора. Ну так что ж из этого?

Оказалось, что, узнав о том, что старый Марк возил меня на гору Сичерхур, они думали, что, быть может, я захочу посмотреть еще и Болванские горы. Я готов был согласиться на это. Мы отправились бы завтра, ночь я провел бы в их чуме, и на следующий день мы приехали бы к этим горам. Я был очень удивлен этим предложением, но дело выяснилось, когда Александр, завернув ко мне на минутку, объяснил, что эти Большаковы люди бедные, что они вели небольшую торговлю с его двоюродным братом Алексеем, который теперь, по всей вероятности, погиб во льдах и что, завезя меня в свой чум, они надеются продать мне что-нибудь. Я, конечно, не намерен был вступать с ними в торговые сношения, но решил все-таки извлечь некоторую выгоду из этого случая. Я сказал им, что отправлюсь с ними и заплачу им пять рублей (расстояние было большое, и мне казалось неловко дать меньше), но под одним условием, а именно, что они дадут, или продадут мне маленького болвана, одного из тех, которых они носят под одеждой. При этом предложении старый Большаков, отец, встал: «У мой сын нет болвана, – сказал он, – мой сын – христианин». Они все еще относились ко мне подозрительно; благодаря губернаторскому письму они принимали меня за чиновника и боялись, что я донесу на них за идолопоклонство. «Пустяки, – сказал я, – конечно, у него есть болван; у каждого самоеда есть болваны». – «Мой сын болван зарыт, да-да, зарыт! Болван нехорош», – настаивал старик. – «О, если так, – сказал я им, – наше условие не состоится».

Идол самоедов: в одежде и без

Мне нечего продолжать. Тот, кто знает нравы дикарей, может сам дополнить подробности. Болтовня эта продолжалась долго. Наконец я сказал им: «До свиданья», – и принялся снова писать. Я писал с полчаса среди гробового молчания. Затем они стали шушукаться между собой, и старик вышел: по-видимому, они пришли к какому-то соглашению. Младший сын пошарил у себя под одеждой и вытащил оттуда маленькую раскрашенную куклу, которую подал мне, сказав: «Я хороший христианин, мой болван – твой болван, да-да». Я посмотрел на него. Он немного протестовал, когда я снял шапочку с лица болвана. На вид он был совершенно новый, но, по словам самоеда, был сделан двадцать лет тому назад. «Нет, – сказал я, – он слишком чист, мне нужен грязный болван». Тогда после, впрочем, продолжительной болтовни старший сын принес мне второго болвана. Ни в том, что он грязен, ни в том, что он стар, сомненья не было. Лицо его, несмотря на то, что всегда оставалось покрытым, было так изношено, что черты почти совсем изгладились: дерево, первоначально окрашенное, было теперь совершенно черное. Самоед сказал, что его отец дал ему этого болвана тридцать лет тому назад, что он принадлежал еще отцу его отца и что он не знает, кто сделал его, но он был очень-очень стар «о, больше, чем сто лет». «Сто» у самоедов означает какой-то огромный промежуток времени, превосходящий все вычисления. Он сказал, что болван этот сносил уж много платьев. Я мог поверить всему этому, так как он походил на маленькую старую грязную мумию. Таким образом, торг был совершен, я получил болвана, и друзья мои ушли.

Сегодня за вечерним чаем Александр предложил мне pour la bonne bouche[57] вареный глаз оленя. Он очень удивился, когда я отказался, но, впрочем, не был особенно разочарован, так как съел его сам.

Воскресенье, 2 сентября. Наконец шестидневный ветер затих. Так как сегодня воскресенье, то русские засветили свечи в часовне и сожгли много ладана. Бедные темные самоеды проделывали самые удивительные поклоны и коленопреклонения, стоя позади Александра, который совершал богослужение. Затем мы испекли лепешки из муки и воды и нашли их очень вкусными. Я еще ничего не говорил об Аньке, старшей дочери Ивана. Она была вдова и находилась в услужении у Александра, в городе Окшине на Печоре. Старая женщина на вид (хотя ей было еще не более тридцати лет), она постоянно возилась с горшком и костром и была воплощенная доброта. Она все готова была сделать для меня и Гиланда и постоянно смеялась над нашей беспомощностью. Каждый год она приезжала на Колгуев, чтобы прислуживать Александру и повидаться со своими друзьями.

Вечером я отправился с братьями Большаковыми. Их чум находился всего в десяти верстах отсюда. Первые 5 верст мы сделали в 25 минут, последние – в 35 минут, потому что сначала мы ехали крупной рысью, а потом – мелкой. Эти цифры дают представление о быстроте езды на оленях в летнее время. Чум, в который мы приехали, был ужасен: грязный, дырявый и очень маленький, он имел не более двенадцати футов в поперечнике, потому что, когда я растянулся, чтобы заснуть, мои ноги доставали до костра, поэтому мы послали мальчиков за водой, чтобы залить костер. В этом жалком помещении находилось несколько собак и девять человек, кроме меня: четыре брата, четыре маленьких сына старшего из них и маленькая девочка. К ужину подали чай со спелой морошкой и вареную оленину. Как особенный деликатес, мне предложили холодную печенку. Жена хозяина умерла, и, как бывает во всех домах, где нет женщины, в хозяйстве был полный беспорядок.

Зажегши сальник[58], т. е. лампу, самоеды стали петь песни, а затем легли спать. Я спал очень мало, так как меня беспокоили собаки и блохи.

Пояс Марка с оригинальной пряжкой из кости