3 сентября. Проснулся я вследствие всех этих неудобств раньше других. Вчерашний сильный ветер прекратился, и почва, равно как и покрывавшая ее вода, замерзли. Мы позавтракали в восемь часов и затем отправились. На завтрак мы имели олений жир из лампы, который съели с черным хлебом, – блюдо, правда, не изысканное, но зато экономичное. Затем Вавила, старший брат, повел меня к Болванной горе, которую они называют Собором. На ней я нашел девятнадцать болванов, или идолов. Они были не воткнуты в землю, а лежали рядышком. Некоторые были сравнительно новы, но большинство были очень-очень стары, совершенно серы от выросших на них лишаев. Все они имели одинаковое лицо и одни и те же поперечные насечки (изображавшие ребра). Здесь же находились: маленькие сломанные сани, ложка и остатки бочонка из-под муки – умилостивительные дары от друзей покойников. Мне, конечно, очень хотелось взять несколько вещей отсюда, но это оказалось трудным. Поведение Вавилы очень отличалось от поведения старого Марка: вместо того чтобы лежать у подошвы холма, он взобрался на него вместе со мною и, обратившись лицом к солнцу, стал совершать поклоны и простирать руки, бормоча целый ряд слов, смысл которых я не мог уловить. Однако я чувствовал, что он смотрит за мною все время, потому что, лишь только я протягивал руку к болванам, он быстро поворачивался с хитрым выражением лица. Но я перехитрил его: я предложил ему папироску, скрутив ее из листка, вырванного из моей записной книжки, и в тот момент, пока он закуривал, незаметно сунул в карман маленького болвана и ложку.

На обратном пути мои сани задели за ледяной торос, и одна сторона их сломалась, но Вавила в четверть часа поправил ее, и мы отправились дальше. Я довольно хорошо познакомился с братьями Большаковыми и их чумом и потому отправился прямо в Шарок. Гиланду было лучше, и он принял предложение Филиппа и Катерины ночевать в их чуме, стоящем теперь у р. Порожистой. В Шарке же я нашел все семейство Ивана. В этот день были убиты семьдесят шесть Ивановых телят, и всех их, по словам Гиланда, освежевали четыре человека за шесть часов, что Гиланд (не практиковавшийся, впрочем, в этом искусстве) находил очень быстрой работой.

Идолы с Болванной горы

В избе Александра большая радость, потому что у входа в Шарок показался парус, который не мог быть не чем иным, как парусом Алексея. Позже, когда его судно стало на якорь, оказалось, что после своего отъезда в июне из Окшина он медленно шел вдоль берегов, ведя торг с материковыми самоедами.

Сегодня вечером я сидел за чаем в избе Александра (здесь был Иван с женой, грязный Шабла, приехавший с р. Губистой, и двое-трое других самоедов), как вдруг открылась дверь и появилась самая экстраординарная фигура. У меня нет слов, чтобы дать вам хоть отдаленное представление о наружности этого человека. Один глаз был у него большой, белый и слепой, другой вращался, как будто на оси; его наклонный лоб с выдающимися гориллоподобными глазничными костями терялся под меховой шапкой, из под которой виднелись длинные клочья прямых черных волос; рот его, огромный и широко раскрытый, выказывал острый ряд обезьяноподобных зубов, и вообще вид его представлял нечто такое чудовищное и странное, что я безмолвно вытаращил на него глаза, а все остальные разразились хохотом и закричали: «Тимофей, Тимофей». Это был Тимофей с лодки Алексея. Он оскалил зубы на такой прием.

Он находился как бы в услужении у Алексея и теперь послан был на берег, чтобы приготовить избу к приходу хозяина. Он сел, ему дали водки, и затем по обыкновению я с Гиландом стали предметом разговора. Тимофей слушал все, что рассказывали о нас: как мы потеряли свое судно, как мы жили с самоедами и как мы надеялись достигнуть Англии, которая есть остров, лежащий за Норвегией, прямо по ту сторону другого моря. Он не делал никаких замечаний, но, когда кончили рассказ, он, помолчав и подумав немного, повернулся ко мне и посмотрел мне прямо в лицо, затем грубым, сиплым голосом, дважды и очень медленно повторил следующие слова: «Англия, нельзя! Не можно. Англия далеко; очень-очень далеко», – и снова погрузился в молчание. Было что-то в выражении лица этого человека, что заставляло считать его помешанным. А в сущности он был добродушный человек. Превосходный работник, признанный авторитет по многим предметам (его считали предсказателем погоды), он был одною из тех любопытных натур, у которых талантливость соединяется с помраченным рассудком. Он был естествен, и при этом непроизвольно естествен, и имел любопытное влияние на всех самоедов. Мне кажется, даже русские в глубине сердца боялись этого странного существа, потому что они всегда очень тщательно старались не обсчитать его как-нибудь.

4 сентября. Северо-восточный ветер. Резкий холод. Снег. Молодой Иван – «другой Иван», как он сам называл себя, – который долго сидел вчера у порога моей избы в слезах, говоря, что русский его умер, утонул и сам он теперь разорен, ворвался сегодня возбужденный ко мне, схватил меня за руку и вскричал: «Мой русский здесь, мой русский», – повторяя эти слова несколько раз, как бы не веря самому себе. Он произносил эти слова в промежутках между смехом и слезами, будучи в настоящей истерике. Я должен был прервать свою работу, чтобы привести его в себя, и насилу выпроводил его из избы. Но его русский, Алексей Сумароков, не вышел сегодня на берег. Вместо себя он прислал Егора, кудрявого, тупого самоеда, на помощь Тимофею.

Гиланд вернулся сегодня из чума Филиппа, с наслаждением правя оленями, запряженными в сани, на которых сидел грязный Шабла. Наша изба представляет собою сегодня далеко не комфортабельное помещение, так как в нее набивается снег.

5 сентября. Северо-восточный шторм целый день с дождем и снегом. Резкий холод. Кудрявый Егор пришел сегодня в мою избу пьяный, с головы до ног выпачканный в жидком иле; после двукратных тщетных попыток выпроводить его от себя я должен был выстрелить у него над головою, что так его испугало, что он завыл, в ужасе улепетывая от меня. Яков Попов передавал мне сегодня, что карбас получил сегодня аварию, ударившись о береговые камни. Александр, сильно обеспокоенный этим, сказал, что это вина моего болвана. (Это был первый признак неудовольствия, развившегося впоследствии до больших неприятностей).

6 сентября. Восточный ветер. Несколько теплее, хотя дождь льет целый день. Вся площадь, на которой стоят наши избы, напоминает теперь настоящую бойню. Стоит вам пройтись немножко, как вы натыкаетесь на ряд мокрых свежих оленьих шкур; почва пропитана кровью и покрыта оленьими внутренностями и черепами.

Сегодня мы перешли из избы Алексея в маленький амбар. Часть сырости удерживается распростертой над потолком медвежьей шкурой, но все-таки дождь проникает вовнутрь, и скамьи, или наши постели, совершенно мокры. Стараемся, насколько возможно, законопатить щели. Окна нет, только над дверью большая дыра; доступ в амбар очень грязен; кишки, кровь и т. п. у самой двери, так что мы с Яковом, входя сюда, поскользнулись и упали. Я принес охапку мху и устлал им порог, стало немного лучше. Но запах невыносим, и я благодарю Бога, что погода нежаркая. Доски, на которых устроены наши постели, поддерживаются бочонками, наполненными я не знаю чем, но только чем-то страшно вонючим. Между тем палатка наша все еще не высохла, так как все время идет дождь.

Сегодня Алексей Сумароков подвел на бечеве свой карбас к берегу. Это красивый русский. Он рассказал мне, что архангельский губернатор, ехавший в июне месяце на Печору, был остановлен льдом у Мезени и принужден был покинуть свое судно и отправиться сухим путем в Пустозерск, откуда его привез Сибиряков на своем пароходе. (Сведения эти впоследствии по проверке оказались верными).

Я дал Алексею остаток виски, сохранившейся еще в моей фляжке. Он нашел его чудесным и долго, после того как выпил, потирал себе живот от удовольствия.

Становой Шарок

7 сентября. До полудня сильный северный и северо-восточный ветер, к вечеру тихо. Если не считать легкого уменьшения силы ветра в прошлый понедельник, то в течение десяти дней у нас продолжалась настоящая буря, не ветер, а буря. Сегодня был грустный день самоедского пьянства. У них считается почетным хорошо выпить. Так как старый Елисей не мог тронуться с своего положения лицом к земле, то женщины перевернули его и влили ему водку в горло. Были, конечно, и комичные эпизоды: например, старуха, ползком влезавшая на карбас Алексея.

8 сентября. До полдня тихо, после полдня ветер и дождь. Карбас Александра по случаю малого прилива осел на ил. Таким образом, еще один хороший день потерян. Люди Алексея перебили сегодня сотню молодых оленей.

Воскресенье, 9 сентября. Солнце, дождь, снег, град и мороз. Везде на тундре толстый снег и по краям залива ледяная кора. Карбас сегодня поставлен на воду, но русские сказали, что по случаю воскресенья нельзя кончать нагрузку бочонков, можно только убивать оленей и пить водку, что они и сделали. Я ездил сегодня в лодке за кошки с Александром производить наблюдения. Он очень заинтересовался призматическим компасом, но устройства его не понимает.

10 сентября. Сильный южный ветер и снег с морозом. Карбас Александра готов.

Одежда русских купцов

11 сентября. Южный и юго-западный ветер, морозит, идет снег. Я провел несколько времени на тундре, делая топором разрезы мха, которые меня очень интересовали. Русские не хотели выйти сегодня в море, так как находят, что нельзя трогаться в путь в царский день (30 августа по старому стилю). Проведя день в праздности и питье водки, они вечером жгли бочонки, наполненные тюленьим жиром, и кричали «ура». Затем они положили пятифунтовую жестянку с порохом в бочонок, который поставили на костер. Раздался взрыв, и горящие куски дерева посыпались на крыши изб, на что никто не обратил внимания.

12 сентября. Ветер южный, юго-восточный и восточный. Сильнейший дождь. Несмотря на усиленную борьбу с водою, я не мог найти в нашем амбаре сухого местечка, чтобы писать. Гиланд чувствует себя нездоровым, вероятно, от недостатка растительной пищи. Лечил я также и Александра, который жалуется на боли и простуду.

13 сентября. Сильный северо-восточный ветер с признаками, указывающими на возможность дождя. (Следует заметить, что барометр в последние три дня показывал 757, 744, 734 и 750 мм, эти чрезвычайные колебания не предвещали ничего хорошего). Алексей, у которого тоже был анероид, говорил, что он не понимает, почему я говорю, что погода не будет хорошая, между тем как стрелка его анероида указывает на «ясно». Я пробовал объяснить ему, каким образом указания на погоду вычисляются по относительным повышениям и понижениям барометра, но тщетно. Он всегда отвечал, что, если стрелка указывает на «сыро», должно быть сыро, если на «ясно», должно быть ясно, пока анероид не сломается.

13 сентября. Теперь оба карбаса готовы. Трюмы их наполнены бочонками с оленьим мясом и тюленьим жиром (добыча зимней охоты). На них положены оленьи и тюленьи шкуры и две моржовых шкуры; шкуры развешаны также на снастях для просушки. У Алексея карбас меньше, чем у Александра, но оснастка у обоих одинаковая. Так как в шесть часов вечера мы должны были выйти, то отправились теперь уже к выходу из залива. Перед самым отъездом нас посетили Филипп с Катериной, и я оделил их и их родителей теми вещицами, которые у нас еще остались: Ивану нашу кастрюльку (единственная кухонная утварь, которою мы обладали), Катерине красный фланелевый флаг для ее ребенка, Миколке топор и т. д. Также я дал Каллине его нож. Он был совершенно уверен, что, так как наше судно не пришло, то он не получит ножа, и печально говорил об этом, как вдруг я вынул нож и дал ему. Если б вы видели, как изменилось его лицо! Мне было искренно жаль расставаться с этими добрыми друзьями, которым мы стольким обязаны, и чувство это, я думаю, разделялось и ими.

«Good-bye, Kolguev», – крикнул Александр, когда мы тронулись. Он долго учился произносить эти слова у Гиланда; сам Гиланд крикнул тоже очень весело: он был ужасно рад, что мы уезжаем. Мы все были бодры. Но я очень хорошо знал, что мы еще не уйдем. По моим соображениям, все предвещало дурную погоду, и лишь один человек позаботился о том, чтобы мы еще не спешили. Тимофей, взобравшись на крышу каюты на корме Алексеевой лодки, оперся на руль и в ответ на наши радостные восклицания завыл: «Англия далеко, очень-очень далеко».

Карбас был в тридцать футов длиною, десять футов по бимсу, почти плоскодонный и, когда был нагружен, имел осадку шесть футов. На корме была маленькая каюта, посредине которой стоял стол. С одной стороны его помещались Александр и Яков, с другой – Гиланд и я. Посредине карбаса был трюм, где поверх бочонков и шкур спали пять самоедов, которые составляли экипаж. Здесь также помещалась старая Анька, которая в то время, когда не варила обеда, или шила, или забавлялась с маленькой красной лисицей. На карбасе делать было нечего, и мы с Гиландом играли в самодельные карты.

Карбас Александра Сумарокова

14 сентября. Северо-восточный ветер. Очень скверный день, беспрестанно падает снег. Карбас сорвало с якорей, но мы достали новый якорь и успели его укрепить, причем, однако, едва избегли столкновения с «Михаилом» (карбасом Алексея).

15 сентября. Великолепный солнечный день, так что в полдень я мог сделать наблюдения и исправить наши часы. Сегодня пришлось посылать на берег за водой, и Гиланд отправился с лодкой. Он сообщил, что снег очень глубок и вокруг изб заметно много лисьих следов. Сегодня Александр сказал: «В дурной погоде виноват ваш болван, бросьте его». На это я ответил: «Пустое».

Воскресенье, 16 сентября. Утро ясное при сильном ветре, который после полудня обратился в снежный шторм. Ночью свирепствовала буря. Теперь, когда ветер усилился, карбас Алексея сорвало с якорей. Мы должны были послать четырех человек ему на помощь: его несло на нас так быстро, что мы едва избежали столкновения. Александр весь день очень беспокоен. Он все говорит и ворчит на моего несчастного маленького болвана. «Если вы сожжете его, я достану вам много с Тиманской тундры, – сказал он. – «Но тиманский болван не колгуевский болван, и лучше синица в руке, чем журавль в небе», – ответил я ему. Но этот ответ не удовлетворил его; и русские, и самоеды только и говорят, что о болване. И те, и другие боятся его: русские потому, что, будучи христианами, они имеют на своем судне болвана; самоеды потому, что «турок» взял одного из их богов. Дело в том, что, когда русские спрашивали о том, какую религию исповедуем мы в Англии, у нас произошел такой разговор: «Вы почитаете святого Николая?» – «Нет». – «А, значит, вы не христиане». – «Как же это так?» – «У вас есть Бог?» – «Да». – «А Христос?» – «Конечно». – «А, – сказал Яков, – значит, вы турки».

Мой барометр так ровно подымался от 742 до 752 мм, что, принимая это во внимание в связи с видом неба, я отважился сделать предсказание. «Завтра, – сказал я, – будет хорошая погода. Пусть болван останется». На время они этим удовольствовались. Но ветер пока продолжал дуть очень сильно и, когда я выходил на палубу, он доносил ко мне завывание Тимофея: «Англия далеко, очень-очень далеко».

17 сентября. Тихо, туман. Барометр показывает 754 мм, Александр, который сжег сегодня много ладана, по-видимому, забыл о болване. Итак, они считают маленького болвана ответственным за бури, но не за туманы. Я приобрел репутацию хорошего предсказателя погоды. Сегодня у меня спрашивали, можем ли мы отправиться завтра. Довольно рискованно предсказывать погоду на Колгуеве, но, желая скорее отправиться, в надежде во всяком случае достигнуть какого-нибудь берега, я смело ответил: «Конечно».

18 сентября. Туман. Барометр показывает 754 мм, но имеет тенденцию к понижению. С раннего утра до полудня между хозяевами обоих карбасов происходил такой разговор:

Александр: «Скверно, лампада святого Николая потухла».

Алексей: «Будет сильный ветер. Большой туман. Я не пойду сегодня».

Александр: «Но мне скучно. Я хочу повидаться с женой. Скверный остров – этот Колгуев. Не приду сюда больше. Пришлю сюда сына».

Алексей: «Будет большая буря. Ветер северо-восточный, а для моего карбаса нужен северо-западный. Я не пойду. Что говорит англичанин?»

Александр: «Он говорит, что, как он смекает, на море нет тумана. Ветер идет вместе с солнцем. Если ветер северо-западный, мы должны пойти быстро».

Алексей: «Он говорит это?»

Александр: «Как? Не слышу».

Алексей: «Он говорит это?»

Александр: «Что – это?»

Так они кричали, пока не охрипли, и наконец спустились оба на палубу, чтобы посоветоваться каждому со своими самоедами. Но вот они опять вышли и снова повели разговор.

Алексей: «Где англичанин?»

Александр: «В каюте».

Алексей: «Мне нужно его видеть».

Александр: «Он пишет».

Алексей: «А, вечно пишет. (Они смотрели на мое писанье, как на один из моих крупных недостатков). Что же он сказал?»

Александр: «Если вы не пойдете сегодня, вы не выберетесь отсюда совсем».

Алексей: «Ну а его болван? В прошлом году Большаков имел на лодке болвана, и лодка потонула. Ты знаешь это?»

Александр: «Знаю. Но он не сжигает его, хотя я ему много говорил об этом.»

Алексей: «Но мой барометр идет вниз. Что говорит он об этом?»

Александр: «Он говорит, что его тоже, но что это ничего не значит, потому что он опускается медленно. Он говорит, что барометр должен идти вверх или вниз, если в воздухе неспокойно».

Алексей: «Он говорит это? Правильно сказано».

И так далее, сто раз одно и то же. Можете вы представить, как я смеялся надо всей этой болтовней, сидя в каюте? Но я не чувствовал себя счастливым, хотя решил, если удастся, заставить их выйти сегодня. Я знал, что, если они отправятся по моему совету и если затем старые карбасы попадут в затруднительное положение, я окажусь в положении пророка Ионы. Но я решился. Поэтому, когда Александр вошел ко мне в каюту и сказал, что его двоюродный брат не хочет идти, а что он не может идти без него – что я думаю об этом? Я посмотрел ему в лицо и сказал следующее: «Александр Сумароков, я нахожу, что вы глупы. Вы говорите, что вам всегда удавалось выждать погоды и что вы не помните, чтобы когда-нибудь зима наступала так рано, как нынче. Но что же делать, если она наступила? Если вы не пойдете теперь, – а теперь у вас есть ветер, который позволяет вам быстро совершить эту маленькую поездку, – вы можете попасть в западню. Почем вы знаете, что после сегодняшнего дня не начнется десятидневный восточный ветер, как было это до сих пор? Ваша жена дорого поплатится из-за вас.

Он присел, как пораженный громом. Внезапно им овладела решимость, он выскочил на палубу и крикнул своему двоюродному брату, что с ним или без него, но он пойдет. Тогда и Алексей согласился, потому что он не хотел оставаться один. Затем Александр созвал весь экипаж в маленькую каюту, где они скучились, как сельди в бочонке (он выгнал бедную старую Аньку, «потому, – говорил он, – что она женщина»), и стал читать молитву за молитвой перед иконой святого Николая, причем накадил ладаном так сильно, что бедные самоеды начали чихать и кашлять. После этого все они вышли на палубу с криками: «Едем, едем», – но Александр еще раз обнаружил свою нерешительность. Как он войдет в Тиманский Шар ночью? «Вы должны постараться войти туда ночью, – ответил я, – но вы должны бы иметь в таких местах фонари, как делаем мы в Англии». На это Яков сказал: «Он теперь испугался: он говорит, что фонарь должен быть».

Наконец мы подняли якорь и тронулись, один позади другого. На баре мы нашли восемь футов глубины и благополучно прошли через него. Очень скоро мы вышли из тумана, который, как облачный покров, навис над островом. Колгуев остался позади нас. Колгуев с его сердечными людьми и его варварскими противоречиями, с его многочисленными удовольствиями и многочисленными неудобствами, с его безлесными пустынями и его обилием птиц, с его оленями, с его санями, с его беззаботным существованием – все это прошло.

Теперь действительно настало время сказать: «Прощай, Колгуев!»

На переход от Колгуева до ближайшей на материке губы Колоколковой потребовалось 19¹/₂ часов. Во время этого переезда снова был возбужден вопрос о «болване». Лампадка, теплившаяся в каюте пред иконой святого Николая Чудотворца, покровителя мореходов, поминутно тухла, вероятно, вследствие того, что деревянное масло застывало от мороза. Но не так думал Александр Сумароков: «Под самой иконой Чудотворца лежит ваш „болван“. Святому это не нравится. И оттого лампада гаснет». Вместе с Яковом Поповым Сумароков сделал попытку вытащить болвана из моего сундука, но я вовремя успел их предупредить, спрятав болвана к себе в карман. В губе Колоколковой мы вследствие противных ветров простояли шесть дней. Высадившись затем на берег и проведя на нем три дня, мы продолжали путь до г. Окшина на р. Печоре. От Окшина мы направились вверх по реке до Усть-Цыльмы, оттуда сухим путем до Архангельска, от Архангельска на санях до Вологды, а затем по железной дороге в Москву. Из Москвы я отослал Гиланда домой через Ригу, а сам заехал в Петербург для посещения Петропавловского собора, где в то время было выставлено на поклонение народу тело в Бозе почившего императора Александра III. Из Петербурга я направился прямо в Англию, куда прибыл 19 ноября.

Рассказывать подробно об этом моем путешествии по северной России значило бы писать новую книгу о быте поморов и материковых самоедов. Это не входит пока в мои намерения. Цель моя была описать Колгуев в том виде, в каком я его нашел, и если у читателя осталась после прочтения моей книги более или менее ясная картина этого интересного полярного острова, я почту себя счастливым.