20 июля. После нашего возвращения я усовершенствовал свое помещение под лодкой, заткнув щели мхом, благодаря чему как ветер, так и собаки не имеют к нему иного доступа, кроме как через вход.

Жара сегодня очень значительна, а москиты и оводы очень докучливы. Я вернул к себе доверие, утраченное было вчера вследствие инцидента с шапкой. Я уверен, что заслужил его, так как трудился как вол, принимая деятельное участие в ловле оленей и других работах.

Олени, когда на них нападает овод, ведут себя совершенно иначе, чем наш рогатый скот в подобном случае. В другое время они, как я рассказывал, когда пасутся, рассыпаются по всему пастбищу; теперь же они сбились в одну кучу в том месте, где их обыкновенно запрягают в сани. Единственным объяснением этого может служить только то обстоятельство, что мочевая кислота, пропитывающая почву в этом месте, неприятна для овода. Здесь они стоят, наклонив головы, перебирая ногами и щелкая копытами. Они стоят не беспорядочной кучей, а правильными рядами, оставляя между каждыми двумя рядами свободные промежутки, по которым от времени до времени бегает тот или другой олень, не могущий от боли стоять больше на месте. Я сам готов сойти с ума от укусов москитов. Неприятным последствием близости стада является то, что на наш табор массами летит шерсть с оленей, которые теперь линяют.

Вечером мы тронулись в путь, намереваясь перейти р. Песчанку и там тоже поохотиться за гусями. Филипп отправился еще утром, чтобы посетить свой чум и сделать некоторые необходимые приготовления. Достигнув через несколько часов одного холма, находящегося милях в трех от реки, мы остановились, чтобы подождать его. Здесь я в первый раз нашел несколько кустиков полярной малины (Rubus arcticus). Здесь же было место действия одной из тех простеньких сцен, которые иллюстрируют счастливый, добродушный характер этого народа, похожего на детей.

Девушкам хотелось скорее перейти речку и потом раскинуть палатку. «Нехорошо, – сказал Иван, – Песчанка глубока. Высокий прилив». – «Нет, – отвечала молодая Устинья… – Не правда ли, Елисей?» – «Нехорошо, очень глубоко, да-да», – говорит Елисей.

Старый Елисей был так стар, что к нему обыкновенно все апеллировали. Но с девушками не так-то легко было совладать, раз они что-нибудь забрали к себе в голову, хотя все мужчины единогласно были против них.

– Вы, мужчины, трусы. Мы пойдем одни.

– А ты, мама, пойдешь с нами?

– Да-да, как же, – отвечала старая Устинья.

– А ты, Тинья, отправишься? – обратилась она к жене Елисея.

Последней, очевидно, не очень улыбалась перспектива глубокой воды, но она не могла не согласиться ввиду желания остальных женщин и потому мрачно ответила: «Да-да».

– Вот и отлично, – засмеялась Устинья, которая была коноводом. – Ну-ка, девушки! – и через секунду они вскочили на сани и отправились среди общего смеха мужчин, кричавших: «Глубоко, глубоко».

Этот маленький инцидент достоин упоминания потому, что он показывает полную свободу самоедских женщин и абсолютное равенство их с мужчинами.

Мы поджидали Филиппа, быть может, с час; когда мы затем отправились, то, проехав немного, самоеды вдруг разразились хохотом и криками: они увидали женщин, столпившихся у холмика, под подошвой которого протекала р. Песчанка. Понятно, перейти речку им не удалось. Только бедная предводительница, молодая Устинья, которая на самом деле попробовала, очевидно, перейти, сидела теперь у разложенного костра, обсушивая свое насквозь промокшее платье. На женщин посыпались теперь шутки, которые они принимали с самым добродушным видом.

Я срисовал маленькую голубую лисицу, о которой упоминал выше, она очень забавно вела себя по отношению к собакам. Те отлично понимали, что не должны ее трогать. Но старый Ниаррвей часто подходил к ней и гордо становился над нею, медленно помахивая хвостом и разглядывая ее, точно щенка. Тогда маленькая лисичка ложилась на спину и униженно мяукала.

Голубой песец

21 июля. Я еще не описывал подробно самоедских летних палаток. Они представляют собою не что иное, как большой кусок цветной бумажной материи, получаемой самоедами от русских в обмен на меха и натянутый на раме из толстых палок. Жалкий навес, который отнюдь не может быть назван непромокаемым! А так как дождь шел каждую ночь, то наутро бедные друзья мои вылезали в самом плачевном виде. Что касается меня лично, то мое помещение под лодкой было сравнительно комфортабельно, так что ночью я всего несколько раз просыпался и прогуливался, слушая крики лисиц и собирая цветы и мох. Наконец, когда дождь полил ливнем около половины 9 утра, я свернулся калачиком и уснул. Около полудня дождь немного уменьшился, но с северо-востока продолжал дуть сильный ветер. Несколько самоедов походили немножко кругом с довольно печальным видом. Бесполезно было теперь, по словам Ивана, идти на ловлю гусей, так как при северо-восточном ветре лодки не могут принести пользы для охоты, поэтому придется отложить охоту на несколько дней. Я по опыту знал, что Иван был прав.

Хотя меня очень подмывало остаться и принять участие во второй охоте за гусями, но два соображения заставили меня отказаться от этого. Во-первых, я не был вполне спокоен за Гиланда; я боялся, как бы с ним не случилось одного из приступов болезни, и, кроме того, я знал, что у него нет хлеба; во-вторых, я не чувствовал себя вправе развлекаться, не сделав с своей стороны всего возможного для того, чтоб облегчить «Саксонцу» доступ к берегу в случае, если б он подошел к Колгуеву. Поэтому я с сожалением решил сегодня отправиться в обратный путь к Становому Шарку.

Перед моим отправлением старая Устинья дала мне три маленьких хлебца и немного муки. В шесть часов я отправился в сопровождении Ивана. По дороге он очень удивил меня, попросив меня раз посмотреть в подзорную трубу на белый предмет, видневшийся в отдалении и сказать ему, не олень ли это. Я отлично видел, что это снежная сова, так как давно уже наблюдал за нею. Труба обнаружила, что это действительно сова. Но меня поразило, что опытные глаза туземца были обмануты миражем.

Перейдя р. Барочную, которая по-прежнему была глубока, мы остановились покормить оленей. Это заняло всего минут десять, олени щипали лишаи, не трогаясь с того места, на котором мы остановились. В это время года, когда олени меняют шерсть и рога, они пьют поразительно много. Всю дорогу то один, то другой из них пытался или напиться из попадавшихся часто лужиц, или захватить немного снегу.

Шарка мы достигли около полуночи. Гиланд только что кончил ужинать. Он был совершенно здоров. «Ах, сэр, – сказал он, – я очень рад вас видеть. Я чувствовал себя совсем покинутым, особенно потому, что крики гагар не умолкали ни на минуту». – «Да, конечно, это самые меланхолические птицы во всем мире», – отвечал я. Краснозобая гагара, следует заметить читателю, обладает криком, очень похожим на женский плач. За время моего отсутствия Гиланд раздобыл для коллекции в добавление к обыкновенной чайке (Larus affinis), чайке морской (Larus glaucus) и снежной сове (Nyctea scandiaca) еще великолепный экземпляр морского зуйка (Charadrius alexandrinus) в летнем оперении.

Я привез с собою четырех гусей, сварив их, я с Иваном отлично поужинал. В 2 часа ночи он вскочил на свои сани и галопом погнал оленей домой. Гиланд сообщил мне печальную новость: наш милый птенец (Дворецкий, как мы его прозвали) замерз вчера ночью.

Воскресенье, 22 июля. Вскоре после того, как Иван оставил нас вчера ночью или вернее сегодня утром, поднялся с северо-востока яростный ветер и нагнал густой и холодный туман. Мне не хотелось спать и, отослав Гиланда в постель, я часа два прогуливался по берегу. Лед отодвинулся довольно далеко в море, и между ним и песчаными мелями находилась широкая полоса открытой воды. Прогулка была не из веселых, и потому в 5 часов я вернулся назад и лег спать. В 6 часов я проснулся и, позавтракав, в 8 часов снова заснул и проспал до 11 часов, так как день был такой отвратительный, что лучшее, что можно было сделать, – это спать. Затем мы снимали шкурки с птиц, писали дневник, а в 6 часов обедали, причем по случаю воскресенья прикончили наш запас сушеных овощей, эту роскошь мы позволяли себе раз в неделю. Вечером я совершил продолжительную прогулку вокруг озер и вернулся среди густого тумана. Во время прогулки я долгое время лежал на берегу озера, любуясь краснозобыми гагарами. Мы были озабочены тем, что снег, из-под которого мы добывали воду для питья, быстро исчезает.

23 июля. Второй ужасный день. Собственно говоря, не очень холодно, так как термометр поднялся на солнце в полдень до 5 °Р. Но северо-восточный шторм и пронизывающий дождь крайне неприятны. Ходить невозможно: полуослепленный, тщетно борешься с ветром. Гиланд жалуется на боль в спине. «Пока я лежу спокойно, все отлично», – говорил он, – но лишь только стану двигаться, в спину так и стреляет». Боюсь, не ревматизм ли у него. Палатка и все внутри ее промокло насквозь. Я уговорил его отправиться в избу Ивана, которая более или менее предохраняла от дождя, а сам стал варить обед. Гуси явились для нас приятной заменою острохвостых уток, которыми исключительно мы питались до сих пор. В первый раз я заметил, что в полночь нижний край солнца исчез под горизонтом. Лед опять подошел ближе к берегу и нагромоздился на мели.

24 июля. Сегодня с переменой ветра на юго-западный, а потом на северо-западный во льду началась обычная канонада.

Все наши сухари подмокли, теперь их сушим. Их осталось теперь 45 штук, которых хватит нам на три дня. Затем должен прибыть «Саксонец» или русские с материка. Снеговой воды уже нет. Но мы нашли яму, наполненную желтоватой болотистой водой, и к ней придвинули нашу палатку.

25 июля. Я устал от этого бездействия. Время идет, а мы сделали так мало. Сегодня после завтрака (жареный гусь, соленая свинина и суп из острохвостой утки) мне пришло в голову, что хорошо бы исправить лодку и произвести промеры дна у берега, чтобы приготовиться к прибытию «Саксонца».

Старый челнок протекал так изрядно, что на заклепку и починку его ушло немало времени. И даже когда это было сделано, мы очутились в том же положении, как Робинзон Крузо с его прекрасной новой лодкой. Она лежала далеко от берега среди травы. Но мы справились с этим затруднением. Так как у нас не было бревен, по которым мы могли бы подкатить лодку к воде, то ничего больше не оставалось, как воспользоваться для этой цели несколькими упавшими крестами, что мы и сделали. При помощи их и двух старых весел мы постепенно и с большими усилиями тащили лодку шаг за шагом по снегу и илу (в котором мы проваливались на каждом шагу), до тех пор пока не добрались наконец до воды.

Мы положили в лодку наши ружья, веревок, сломанный серп, посадили туда старого Матроса и, наконец, в половине десятого вечера «подняли якорь». Отлив был сильный, так как луна была в последней четверти. Течение было настолько сильно, что главной обязанностью Гиланда было держать лодку прямо, в то время как я занят был измерением глубины, опуская в воду молоток, привязанный к веревке. Глубина в общем изменялась от 6 до 10 футов, но сверх того в двух местах были отмели. На одну из этих отмелей мы сели. Я выскочил из лодки, снял ее с мели и затем шел некоторое время вброд, волоча за собой лодку и ощупывая дно палкой. Фарватер после двух внезапных ответвлений соединяется с морем широким входом. На южной стороне этого входа мы высадились на наружном ряду песчаных банок. Затем мы вытащили лодку на самый верх песчаной банки, где она может лежать совершенно спокойно, за исключением тех случаев, когда дует северо-восточный шторм. Внешняя гряда песчаных банок, на которой мы теперь находились, отделяет от моря обширные пространства прибрежного ила. Лед сидел на мели на расстоянии полумили от нас и простирался до самого горизонта, насколько можно было окинуть глазом.

Невдалеке от того места, где мы находились, я заметил лежавший на песке большой ком около 2¹/₂ футов в поперечнике. При ближайшем исследовании оказалось, что он сделан искусственно из водорослей и кораллов (hydrozole), вокруг которых скопился песок; наверху этой кучи находилась ямка, в которой лежало яйцо морской чайки. Пара этих птиц парила над моей головой.

Мы пошли вдоль банки и нашли целый ряд гнезд морских чаек, но ни в одном из них не было яиц, хотя все они, очевидно, построены были недавно. Вокруг заметно было много следов, сделанных самоедскими санями и показывавших, почему птенцы морских чаек так редко встречаются в Шарке.

26 июля. Мы вернулись к лодке в половине четвертого и, собрав несколько сучьев и кусков сухих водорослей, развели небольшой костер, на котором сварили немного либиховского бульона, затем, привязав лодку к нескольким затонувшим бревнам, захватили с собой немного пищи, ружья и старого Матроса и отправились на юг для дальнейших исследований.

Арктическая малина

Солнце светило ярко. Одно это арктическое утро вознаградило нас за туманы и неприветливость многих дней. Отойдя мили две отсюда, мы нашли целое сосновое дерево, принесенное волнами. Мы развели прекрасный костер и легли спать. Проснувшись около 10 часов, я увидал, что солнце скрылось и спустился туман. Я разбудил Гиланда и, пока он разводил новый костер и разогревал гуся, отправился назад посмотреть, цела ли наша лодка. Я боялся, не снесло ли ее приливом. Но она была невредима несмотря на то, что прилив был необыкновенно высок. Я решил спуститься на лодке вплоть до р. Бугриной. Не тут-то было: пройдя милю или около того вдоль песчаных банок, мы были внезапно остановлены абсолютно непроходимым речным устьем. Тогда мы стали пробираться между отдельными банками и этим очень извилистым путем достигли наконец твердого берега, несмотря на встреченный нами глубокий ил.

Выйдя на берег, мы пошли на юго-запад, как вдруг были остановлены неожиданным появлением к северу от нас на тундре трех саней. Мы присели на холмик и стали ждать. Сани замедлили свой ход и остановились.

После некоторой паузы одни сани двинулись вперед. Когда они приблизились, мы различили, что в них погонял оленей наш маленький грязный Шабла. Он гораздо более был рад видеть нас, чем мы его, потому что я не любил этого надоедливого, хитрого человека. Увидев, что он разговаривает с нами, его товарищи тоже направились к нам. Оказалось, что Шабла заезжал к нам в Шарок, но нашел, что наша стоянка покинута, а лодки нет. Вот как он рассказывал нам об этом: «Шабла сегодня Шарок. Солнце так (при этом он указал на небо, чтоб обозначить положение солнца во время его прибытия: это обычный жест самоедов, когда они пробуют объяснить, который час). Чум там закрыт. Англия? Нет. Гилам? Нет. – Где? Потом смотреть лодка – нет. Где лодка? Нехорошо. Много льда. Пойти смотреть. Да-да».

Два его товарища были братья Большаковы. Грязные, добродушные, молчаливые люди, они очень гордились тем, что я начал их срисовывать, и самым забавным образом позировали, стоя на холме для этой цели. Их кочевья находятся, говорили они, на нижнем течении р. Губистой. Старый Марк, по их словам, кочевал по верхнему течению этой реки. Впоследствии это подтвердилось.

Тогда я сказал Шабле, что мы идем к р. Бугриной. «Бугриная, – говорит Шабла, – нет-нет. Плохо-плохо. Много река. Много болот. Не иди, скоро придет лодка, нет льда». Он был абсолютно против того, чтобы мы шли туда. И замечания его оказались очень вескими.

Грязные братья Большаковы дали нам гуся из запаса, имевшегося в их санях. Затем они повернули и пустились галопом, причем маленькие олени Шаблы бежали особенно скоро. Мы вернулись к нашему костру, разложенному на песчаной банке, к 11 часам, и съев подаренного нам гуся, легли отдохнуть.

27 июля. Я проснулся в половине четвертого от северо-восточного ветра и холодного тумана. Совершив по песку продолжительную прогулку, во время которой я видел много гусей (Anser brenta) и морских зуйков (Calidris arenaria), я вернулся в семь часов, разбудил Гиланда, и мы пошли назад к нашей лодке. Немалого труда стоило нам вернуться на ней домой, т. е. к нашей палатке, и по возвращении я сильно упрекал себя за то, что взял с собой Гиланда в эту экскурсию, так как он сказал: «Я чувствую себя очень скверно. У меня болит вся спина, в нее так и стреляет». Я подумал, не от печени ли это, дал ему слабительного и послал спать в избу. В 4 часа я зашел к нему, он крепко спал. Когда я посетил его потом в 6 часов, он проснулся в момент моего прихода и сказал, что ему хуже. Однако я заставил его съесть вареного гуся и выпить сваренного на нем бульона. Выйдя от него в половине 11-го, я оставил его крепко спящим. Сегодня вечером я писал свой дневник при свете маленького карманного фонаря.

Из сделанных нами наблюдений было ясно, что «Саксонец», осадка которого 12 футов, не может надеяться войти в Становой Шарок. Но во всяком случае шлюпка его могла подойти к берегу, если позволит лед, и первое, что теперь необходимо было сделать, – это обозначить фарватер для шлюпки тем или иным способом.

28 июля. И вот в половине второго ночи, окончив писать свой дневник, я вместо того, чтобы лечь спать, как сделал бы всякий благоразумный человек на моем месте, пошел к берегу, чтобы обдумать этот вопрос.

Было время отлива: маленькие заливчики между мелями исчезали один за другим, и скоро к югу от нашего канала между твердой землей и внешней грядой мелей не оставалось ничего, кроме черного ила, тянувшегося мили на две. Я нашел, что счастье мне благоприятствует.

Я принес к берегу несколько бревен, лежавших возле изб, и обтесал их топором, насколько нужно было для моей цели. Потом вбил одно бревно в землю против того места, где главный канал круто поворачивает на север, чтобы подойти затем к нашей стоянке. Затем я отправился, захватив топор и пару длинных шестов, прямо через ил. Предприятие не особенно благоразумное для человека, не имевшего ходуль, и несколько раз я чуть не поплатился за свою смелость. Но тем не менее я кое-как ковылял со своим грузом, вытаскивая ноги, увязавшие в коварной тине, и следя за каждым своим шагом. Я знал, что времени до наступления прилива осталось еще довольно и что, если я не завязну в трясине, я успею выполнить свою задачу. А раз я едва не получил шах и мат. На краю одной бухточки я вдруг провалился выше колен и чуть было совсем не погрузился в ил. Тогда я бросил две свои палки на более твердое место и кое-как вскарабкался на них. Выпачканный черным, вонючим илом с ног до головы, с грязными палками на плечах, я представлял тогда собою далеко не привлекательное зрелище.

Наконец я достиг-таки того места, где канал заворачивает к югу. Здесь я воткнул один из своих высоких шестов, который, по моему расчету, даже во время прилива должен был выставляться фута на два. Это место находилось шагах в пятистах от моего исходного пункта. Еще шагов через пятьсот я поставил другой шест. В общем расстояние, пройденное мною, как видите, было невелико, но когда я повернул назад, то нашел, что наша палатка стоит на очень далеком от меня расстоянии, если принять в соображение качества ила, по которому мне приходилось возвращаться.

Освободившись от своего груза, я пошел, конечно, быстрее, но зато и не так осторожно. И раза два я попадал в ил, похожий на зыбучий песок в том отношении, что ноги уходили в него все глубже и глубже, по мере того как я делал усилия освободиться. Положительно, сказали бы вы, только сумасшедший мог ни с того ни с сего подвергнуть себя такой опасности. Но кое-как я и на сей раз выкарабкался и, гордо полюбовавшись на результат своей работы, пошел спать.

Я проснулся в 5 часов утра и пошел в избу посмотреть, в каком состоянии Гиланд. Он крепко спал, и я его не тревожил. День не представлял ничего привлекательного: густой белый туман и северо-восточный ветер, поэтому я опять лег спать.

В течение утра я потом несколько раз навещал Гиланда, но постоянно находил его в прежнем положении: он едва мог двигаться и горько жаловался на сильную боль в пояснице. Сегодня «Саксонец» должен был, но, очевидно не мог прийти. Весь день я поглядывал на море, так как мы не знали, насколько широк окаймляющий берег ледяной пояс. Но ни признака паруса или пароходного дыма не было видно на горизонте.

Мы теперь вполне свыклись с лагерной жизнью и, хотя я не переставал сожалеть о недостатке многих научных приборов, которые уехали вместе с яхтой, но, что касается средств существования, мы были снабжены ими в достаточной степени. Правда, что провизия, взятая нами с собою, была уже почти вся истреблена, и, хотя нам удалось некоторые вещи – наш окорок, например, – сберечь немного дольше, это возможно было только потому, что мы или вовсе не ели их, или ели только по маленькому кусочку ежедневно. Зато мы могли настрелять сколько угодно острохвостых уток, хотя они и не очень приходились нам по вкусу. У нас было топливо, и хотя все мелкие куски мы сожгли и остались только крупные, зато мы научились лучше владеть топором. У нас была вода, хотя мы должны были вскипятить каждую каплю, прежде чем ее выпить. Даже старый Матрос комфортабельно устроился: он жил теперь в бочонке, в котором помещалась прежде наша провизия.

В настоящее время обнаружилось на Колгуеве полное отсутствие наземных млекопитающих, кроме красной и голубой лисицы. Ни зайцев, ни пеструшек не встречалось на нем. Нам очень нужна была печка, которая позволила бы нам сберегать топливо и предохраняла бы горшок от холода; дело в том, что на морозе мясо приходилось слишком долго кипятить. И я решил, что у нас непременно будет печка. На иле лежало несколько больших плит песчаника. Я надел длинные резиновые сапоги и пошел за ними. Тех, которые казались наиболее подходящими, я не мог поднять; тогда, выбрав близкие к ним по величине, я потащил их и после невероятных усилий доволок до берега.

Шаг за шагом тащил я свои большие камни по берегу и устроил из них в одной яме великолепнейший очаг. Во всяком случае на него можно было поставить наш единственный горшок и маленький котелок. Я выпотрошил и разрезал утку, наполнил кусками горшок, развел огонь и с удовольствием стал прислушиваться к его треску. Я сидел на корточках возле него, наслаждаясь исходившим от него жаром, как вдруг раздался выстрел, как из пушки, и меня осыпало кусочками камня и пеплом. Большой камень рассыпался на куски. Но я взял другой и, нагрев его более постепенно, избег дальнейших взрывов.

Начался восточный ветер. Это был резкий, холодный шторм и, благодаря высокому приливу, лед в первый раз подошел ближе к берегу, так что сел на мель на ил, и очень большие куски подплывали почти к самой палатке.

Воскресенье, 29 июля. Не думайте, что мы удовольствовались одной поездкой на лодке. Мы были голодны. В нашей кладовой была одна только острохвостая утка. Нам нужны были гуси, и мы видели гусей, сидевших на льду за песчаными мелями. Какая жалость, что мы не можем достать этих гусей. Сам Эскулап не мог бы достичь лучшего результата. Гиланд был болен и не мог двигаться, и что же я слышу: «Отчего же не достать, сэр?! Я могу грести в лодке». Я отлично знал, что он не мог грести с его больной спиной, но теперь был отлив, и с лодкой нетрудно было справиться. Я думал, что лодку можно провести через лед. Отлично, мы отправились. Лед по временам имел не очень приятный вид. Он легко мог пробить дыру в нашей ветхой ладье. Некоторые льдины возвышались футов на 10 или более того над поверхностью воды, они были изрыты ямами и зеленоватыми пещерами, а на выдающихся краях их сидели чайки. Нам удалось избегнуть их и пристать ко входу в бухточку. Но место было глубокое, и потому оба мы не могли выйти из лодки. Поэтому я оставил Гиланда отпихивать лед от лодки, а сам отправился. Мне не удалось застрелить ни одного гуся. И после долгой и безуспешной прогулки я вернулся и увидел, что вода поднялась. Появилось такое громадное количество льда, что входить в него я не счел благоразумным. Я решил лучше вернуться домой и захватить там немного пищи. Я отправился с ружьем, топором и фотографической камерой и, с значительными затруднениями, пройдя вдоль берега, достиг нашей палатки, сварил острохвостую утку и в полночь отправился назад, неся эту пищу для своего товарища. Но не прошел я и двух миль, как встретил его, идущего с грустным видом ко мне навстречу. Прилив поднял лодку, и Гиланду удалось вытащить ее на мель. Затем он пошел к югу по песчаной мели и, наконец, перешел на берег. По пути, говорил он, на него нападали чайки, касаясь крыльями его шапки. Для самозащиты он должен был выстрелить и убил две штуки. Так кончилась наша вторая поездка на лодке, и сама лодка стояла теперь далеко на песчаных мелях.

30 июля. Только что вернулись мы к палатке сегодня утром, как полил ливмя дождь и разразился северо-восточный шторм. Дождь шел до 3 часов пополудни. Затем мы пошли на озеро и застрелили пестряка (Somateria spectabilis). Возвращаясь обратно, мы застрелили двух куропаток (Lagopus albus). Вечером опять пошел дождь, и моя палатка по обыкновению опять была затоплена. Только что мы сварили себе ужин в половине одиннадцатого, как явился Иван с молодым Елисеем, они привезли моих гусей. Они остановились у палатки, молчаливо ожидая, пока мы с ними заговорим. Я указал им на лодку, стоящую далеко на мели. Свирепствовала такая буря, и волны так яростно поднимались, что с такого расстояния лодка казалась погибшей.

– Пропало, – сказал Иван.

– Нет, Иван, не пропало, – сказал я, так как в подзорную трубу видел, что лодка хорошо защищена от волн ледяным барьером.

Затем мы сварили гуся. Наши друзья были изумлены и восхищены нашей печкой. «А! – сказали они, – вы все камень. Да-да. Дом – камень, дорога – камень, огонь – камень». Надо заметить, что они очень удивлялись, когда я описывал им наши английские каменные дома и шоссе. После ужина мы отыскали возможно сухое местечко в нашей мокрой палатке, и я дал старику трубку, которая всегда доставляла ему большое наслаждение. Затем сказал я:

– Иван, что новенького? – Потому что я отлично видел по его лицу и манерам, что он приехал не затем только, чтобы привезти гусей.

– Англия, Гилам, оставайся с Ивана всю зиму. Да-да, чум, – сказал он.

– Нет-нет, Иван. Пароход придет, или русские приедут.

– Пароход, нет-нет, пароход ушел, – сказал он. – Да-да, далеко все лед, – и он указал рукой по направлению к морю. Он хотел сказать, очевидно, больше, чем он сказал, и после многих усилий мне удалось выпытать тайну. Оказалось, что пять дней тому назад – это была суббота, 26-го числа, – он видел пароход у северной оконечности наружного ряда мелей. Он был там, по его словам, все утро, но после полдня ушел. Конечно, Иван был вполне уверен, что это наше судно. И так как и раньше он надеялся, что мы проведем с ним всю зиму, то теперь он чувствовал себя еще более уверенным в этом. Но я был другого мнения. Время было еще слишком раннее, и я очень хорошо знал, что, если бы «Саксонец» успел подойти так близко к берегу, он не ушел бы так скоро.

Теперь явился вопрос: «Что нам делать?» У нас не было ни овощей, ни хлеба, и оставалось в мешке всего несколько сухарей. Я приписывал болезнь Гиланда недостатку растительной пищи. Кругом нашей палатки были только болота и торфяники, а если бы мы отправились с Иваном, то попали бы на травянистые луга, где растет щавель. Я знал также по опыту, что с возвышенности у р. Песчанки открывается вид на море. Поэтому я сказал старику, чтобы он приехал за нами завтра с санями для того, чтобы мы могли вернуться с ним. Конечно, он был в восторге.

31 июля. Так мы сидели и болтали в надежде, что ветер утихнет и прекратится дождь. Но дождь не прекращался, и самоеды отправились домой. Никогда не видали мы, чтобы олени бежали так быстро, потому что кончился период ливня. Должен признаться, что я завидовал Гиланду, который помещался в избе. Правда, что там капало со стен от сырости, но зато вокруг меня был целый потоп. Был только один сухой уголок в палатке, и я свернулся калачиком. Но спать не было возможности. Каждую минуту я ждал, что вот-вот сорвет палатку, но она стояла превосходно. Это единственное хорошее качество «вамперовских» палаток. Но чтобы называть их непромокаемыми – нет, на это я не согласен. Дождь прекратился в пять часов. Я пошел к канавке, чтоб достать воды и по дороге видел несколько чаек. Я написал записку, объясняющую Повису наш дальнейший образ действий и положил в часовню на самом видном месте. «Мы отправляемся, – писал я, – верст за 28. Мы будем находиться в виду моря. Я буду посылать сюда нарочного на оленях через день. ”Саксонец” не может подойти к берегу, но шлюпка может взойти в залив прекрасно. Глубину я тщательно измерил. Держитесь от двух вех в расстоянии 300 ярдов. Если вы не найдете наших следов, давайте паровой свисток и выпускайте из трубы побольше дыму».

Самоеды, Иван и Анашка-пророк, вернулись с добавочными санями в шесть часов вечера. Пока упаковывали вещи, мы послали самоедов за старой лодкой. Затем мы сложили гусей по самоедскому способу, и все было готово. Промокло все до последней нитки, а ветер и дождь бушевали с прежней яростью. Мы достигли самоедского табора при Песчанке в полночь. Итак, пока мы покончили с Шарком.

Самоедский пояс с ножом, точилом и кисетом