18 июля. После вчерашнего ужасного северного ветра сегодня дул пронзительный ветер с востока, но было заметно теплее. Дождь превратился в мокрый туман, и я был очень рад, что спал под лодкой, так как снаружи все насквозь промокло. Когда я проснулся в половине одиннадцатого утра, самоеды все еще спали. Озноб у меня прошел, и в жизни своей никогда не чувствовал я себя так превосходно, как сегодня. Я съел своего гуся, а затем, когда все встали и разведен был огонь, напился горячей воды.

Теперь представлю вам самоедов: кроме семейства Ивана, здесь было еще два чума (понимая слово «чум» в смысле семейства). Главой первого был старый Елисей семидесяти лет – «отец острова», как он себя назвал, пробывший на Колгуеве около пятидесяти лет. Жена Елисея, крепкая женщина, одетая в красивое платье из оленьих и собачьих шкур, отделанное красными, желтыми и черными лоскутками. У них был сын Сергей, красивый веселый молодой человек.

Другой чум состоял из большого числа лиц. Главой его был Марк, добрый, но, как мне казалось, выживший из ума старик. С ним был очаровательный юноша по имени Каллино, которого я принял сначала за его сына, но вы еще услышите о нем позже. Две дочери – красивые девушки с целой коллекцией бус и монет в волосах. На вид они были такого же возраста, как старшие девицы нашего чума.

Кроме того, тут же были Анашка-пророк и еще один человек, имени которого я не узнал.

Предоставляю вам вообразить себе любопытство, возбужденное в новых моих знакомых моим появлением. Я был первым англичанином, о котором они когда-нибудь слышали или которого видели. Слово «англичанин» не говорит им ровно ничего. Гиланда они называли «Гилам», а меня звали «Англия». Я сказал им, что так называется наша страна, а они вообразили, что это мое имя.

Я опять дал Миколке либиховского экстракта, в благодарность за что он законопатил щели моей лодки. Друзья мои исполнены были изумлением, что я выбрал своею спальнею лодку. Но на деле она гораздо лучше предохраняла от дождя, чем самоедские палатки.

В четыре часа пополудни мы отправились на охоту за гусями. Во время пути было много смеху и шуток, так как мой компас, моя глазомерная съемка местности, собирание цветов в гербарий и постоянные мои вопросы о птицах имели для них таинственный смысл и служили поводом к изумлению и смеху.

Новые знакомые опасались моей фотографической камеры; они прятались друг за друга, боясь, вероятно, что из нее посыплются выстрелы. Но все наши старые друзья смеялись над ними, так как их недоверие к нам давно уже прошло. Для них камера была более не дьявольским изобретением, а просто какою-то глупою игрушкою, которая нас забавляла, а им не причиняла никакого вреда. Я сказал им, что в камере солнце рисует картины; тогда, увидев камеру в моих руках, они всякий раз переводили глаза с меня на солнце и с солнца на меня, будто ожидая чего-то. Мне было очень жаль, что я не мог показать им снимков, но у меня не было с собой ни проявителя, ни темной камеры, поэтому им пришлось удовольствоваться моими набросками карандашом.

Таким образом мы достигли берега. Мне хочется попытаться дать вам ясное представление об охоте или облаве на гусей, так как, насколько мне известно, она никогда раньше не была описана.

Место действия: низкая полоса земли, наполовину покрытая торфом, наполовину травою (простирающаяся к северу на 10 миль до Песчанки и к югу на 5 миль до Бароковского носа), а невдалеке от берега островок величиною в несколько акров. Во время отлива к острову непосредственно прилегают песчаные мели, или мелководье. С южной своей стороны остров отделен от мели проливчиком с более глубокою водою. За ним опять идет песок или ил в кучах, отделенных друг от друга тоже проливами. Наконец на расстоянии миль трех от островка идет внешний край мелей, на которых нагромождены льдины, и наконец море. День был настолько пасмурный, что только по временам, когда туман слегка рассеивался, можно было видеть самые отдаленные кучи ила. Тогда можно было заметить, что мели покрыты cheveux de frise[54], которые были не что иное, как тесные ряды гусей.

Семь лодок под управлением младших членов нашей партии были спущены на воду, на них нужно было обойти гусей сзади. Затем двинулись оленьи упряжки: три направо, четыре налево, оставаясь по возможности на равном расстоянии друг от друга, они предназначались для того, чтобы сделать невозможным отступление гусей с флангов.

Таким образом, все постепенно разошлись, и на месте остались только Иван с женою, Катерина, две или три маленькие девочки, маленький мальчик Ванька и я. Катерина нянчила своего ребенка.

Не прошло и получаса, как гуси стали сниматься. Сквозь дождь мы могли различить, что они сотнями поднимались с мелей. Иван сидел подле меня и бормотал: «Скверно, большие гуси, большие гуси нехорошо. Маленькие гуси хорошо. Большие гуси летают», – и он стал размахивать руками, как бы при полете. Да, серые гуси, очевидно, еще не линяли. В руках у Ивана была страшная палка в два фута длины, вся усеянная гвоздями. Иван скоро показал мне ее назначение. На нашем острове вдруг откуда ни возьмись появился старый серый гусь, который, вытянув голову, изумительно быстро побежал по траве. Вдруг он остановился, и самоед стал подходить к нему на цыпочках. Я пошел за ним. Гусь подпустил к себе ярдов на десять, причем все время сидел, наклонив голову к земле и вытянув шею насколько возможно, затем поднялся и побежал. Иван швырнул палку, и птица была убита наповал. Птица оказалась самцом, у которого выпали при линянии длинные перья крыльев.

Здесь, быть может, уместно упомянуть, что серые гуси бывают двух видов: один, гуменник (Anser segetum), особенно многочислен на Колгуеве, другой – казарка (Anser albifrons) встречается на нем несколько реже.

Сзади нас на острове устроена была западня. Нужно описать ее подробно. В воде ярдах в 30 от берега были воткнуты две палки, вдоль которых была прикреплена сеть. От палок она шла по направлению к берегу в виде двух стен, постепенно сходящихся до такой степени, что ярдах в 40 от входа стены отстояли друг от друга всего на 5 ярдов. В этом месте концы сети соединялись мешком, образуя так называемый cul de sac[55]. Высота сети была четыре фута, величина петель 3 дюйма. В том месте, где образовался cul de sac, сеть была двойная.

Прежде чем мы увидели лодки (так как туман был очень густ), мы услышали хлопанье крыльями и гоготанье гусей. Немного спустя появилась одна, потом другая лодка. Они подходили очень медленно; люди в них то гребли, переправляясь через залив, то выскакивали и волочили лодки по песчаным холмам или илу, то, наконец, на время совсем оставляли лодки и забегали впереди гусей, пытавшихся отплыть в сторону. Таким образом медленно, зигзагообразно подвигались они вперед. Тем временем мы стали уже тысячами различать гусей сквозь туман. Это было настоящее столпотворение. Представьте себе несколько сот гусей, гогочущих и хлопающих крыльями, окруженных кучкою кричащих дикарей, и вы будете иметь приблизительное понятие о том, что это такое было. Все это приближалось к нам. Теперь я увидел серых гусей, бегущих, подняв голову и распустив крылья. Среди них я различил массу птенцов. Они подходили все ближе и ближе: посредине плотная масса гусей, с флангов отдельные кучки большей или меньшей величины. Земля и небо, казалось, состояли из одних гусей. Каждую секунду несколько десятков гусей подымались в воздух, но вместо того, чтоб улететь сразу, как мы привыкли ожидать этого от гусей, они парили в воздухе, кружась и постепенно подымаясь все выше и выше, пока наконец совсем не исчезали в тумане. Я никогда не подозревал, чтобы столько гусей могло поместиться на одном маленьком острове. Но вот гуси уже возле нас, они приблизились как-то незаметно. Ровно в 9 часов, т. е. пять часов спустя после начала охоты, авангард плывущих гусей достиг угла залива. Это была плотная фаланга Anser brenta. Они плыли гораздо быстрее серых гусей (Anser segetum и Anser albifrons), маленькая стая которых виднелась позади них. Вдруг как бы по команде вся эта стая гусей – штук 500 – поднялась. Я с Иваном лежали в траве в нескольких саженях от берега и из-за маленького холмика следили за всей сценой. На некоторое время вся масса гусей приостановилась, как бы боясь выйти на берег или подозревая засаду. Лодки наступали на них сзади, а они теснились все плотнее и плотнее. Они положительно не хотели идти вперед. Вожаки иногда, остановившись, поворачивались головой к своей армии. Но лодки наступали. Когда лодки поравнялись с нами, мы поднялись, и Иван, не теряя драгоценного времени, тотчас же принялся бить тех гусей, которые скрывались невдалеке от нас. Он бил их концом своей палки, и не понимал моего бездействия. «Скорее, – кричал он, – бей их скорее, Иван стар, ты молод; гусей много-много». Но сердце мое не позволяло мне убивать гусей таким образом. Тогда он крикнул свою жену Устинью. И вот старая Устинья, обыкновенно такая кроткая и добродушная, пролетела мимо нас, как злая фурия. Она выла, как собака, размахивая палкой, колотила ею по лежащим гусям и с торжествующим видом, с криком и смехом хватала их в свои объятия. Каждую минуту я ждал, что вот-вот гуси нырнут или улетят, но скоро стало ясно, что у большинства на крыльях нет маховых перьев – они не могли лететь. В отчаянии они только гоготали и без толку плавали туда и сюда. Так вели себя, впрочем, только гуси вида Anser brenta. Оба вида серых гусей (Anser segetum и Anser albifrons) ныряли, но очень странно. Они вытягивали шеи на уровне воды, и, когда лодки приближались к ним, погружали тело в воду почти до спины. В такие минуты их трудно было разглядеть: в воде лежал точно ряд палок. Когда лодки подходили еще ближе, эти палки устремлялись стрелою вперед. Но вот наконец вся огромная стая гусей очутилась прямо насупротив сети, а позади них полукругом расположились лодки. Гуси плавали туда и сюда, но оставить воды не решались. Лодки не подходили слишком близко из боязни, чтобы гуси не накинулись на них. Момент был критический: гуси не хотели выходить на берег. Но вот один старый гусь вышел и стал на мели. За ним последовало двое или трое других, а вслед за тем и вся стая, тесня и давя друг друга, ринулась в сети. Они побежали по траве, совсем как домашние гуси. Иногда несколько штук отклонялись вправо или влево, но дети махали на них руками, и они поворачивали за другими. Когда вышли из воды все до единого, мы замкнули цепь. Вся армия гусей попала в сети, образовав одну сплошную черную двигающуюся массу. Женщины и дети стали снаружи, мужчины вошли внутрь сети, и началось убивание. Позади сети поставили род загородки и отделили таким образом первую партию. Гусей убивали очень просто: схватывали за голову и, перекрутив шею, выбрасывали за сеть. Способ жестокий, но он находит свое оправдание в необходимости этому бедному народу запастись пищей на зиму. Покончив с первою партией, загородку отставляли и в сеть впускали новый отряд, который постигала та же печальная участь. Наконец снаружи сетей оставалось не более 30 штук или около того; мужчины прекратили убивание, и вокруг гусей дети образовали плотное кольцо, в то время когда взрослые стояли снаружи. Дети кричали, ловили гусей, хватали их за голову; это было что-то вроде игры: кто схватил больше гусей, тот считался победителем. Взрослые мужчины поощряли своих детей криком, а женщины хохотали, схватившись за бока. Бедные гуси! Они погибли все до единого.

Охота на гусей

Не могу сказать, чтобы все это мне нравилось. Напротив, я чувствовал себя крайне скверно и рад был, когда все кончилось. Затем начался счет. Мы захватили в одни только сети:

3300 Anser brenta,

13 Anser segetum,

12 Anser albifrons.

Всего 3325 гусей.

Счет вел Анашка, отмечая сотни зарубками на палке. Затем вся добыча была подразделена на части, пропорциональные числу членов каждого чума.

19 июля. Когда все окончилось, было уже так поздно (2 часа утра), что добычу оставили пока на месте до завтрашнего дня. Но прежде чем мы вернулись домой, произошла маленькая церемония, поразившая меня своею грациозностью. Ко мне подошли вереницей пятеро мужчин со старым Елисеем во главе. В обеих руках у каждого было по четыре гуся.

Старый Елисей положил четырех гусей направо от меня, четырех налево, торжественно говоря по-русски следующее: «Дар Елисея Англии. Немного гусей, но хорош, хорош». Я пожал ему руку. «Благодарю вас, Елисей, вы очень добры». Затем подошел следующий: «Дар Егора Англии. Мало гусей, но хорош, хорош». За ним подходили остальные по порядку, говоря те же слова при поднесении подарка. Трогательно было видеть и слышать это. Несомненно, они раньше условились, что сказать, и эта речь была очень длинна для них. Таким образом, я получил сорок гусей. Меня удивило только, что старый Марк не подходил ко мне.

Затем мы со смехом и шутками отправились домой. Женщины говорили, что они приедут домой раньше нас, чтобы развести огонь. С этими словами они оставили нас и пустили своих оленей галопом, за ними и дети погнали своих четырех оленей как могли скорее. Так как сани их были гораздо легче других, то, насколько мы могли видеть, они скоро обогнали женщин. Когда они скрылись из виду, Миколка, сын Ивана, наклонился ко мне и сказал: «Поедем, у Миколки олени очень быстры». Мы вскочили на сани и поехали сначала рысью. Но как только мы поднялись на холм, Миколка свернул в речную долину, где широкими полосами лежит снег. Здесь мы пустили оленей в галоп и, то по снегу, то по речным мелям, всю дорогу мчались сломя голову. За это время мы были скрыты от глаз остальных, которые ехали выше нас по торфянику. Мы достигли нашего лагеря среди неистового лая собак 9 минутами раньше женщин и детей. Достигнув вершины холма, они к своему изумлению увидали вьющийся дымок костра. Шутка им очень понравилась, и они смеялись и разговаривали о ней несколько дней подряд.

Я стал настоящим самоедом: ел гусей руками, пил из деревянной чашки их напиток, который они называли «йя». У самоедов даже было преимущество: за обедом они пользовались своими ножами, на что я не решался, опасаясь лишиться носа.

Даже самоедские собаки примирились со мной и оставались спокойными, когда я гулял по нашему табору. Вероятно, я стал пахнуть более по-самоедски. Мы много смеялись, прежде чем улеглись спать. Но здесь уместно сказать несколько слов о ребенке Катерины.

Ребенок при нормальных условиях жил в помещении вроде деревянного ящика без крышки и с округленными углами. На дно ящика помещался сначала слой оленьего меха, потом слой сухого мха, потом следовал ребенок, вытянувший руки по швам, потом опять слой оленьего меха и, наконец, простыня или покрывало из цветного холста. Все это связывалось затем вместе медными цепочками и ремешками, и таким образом получался сложный организм, ядро которого составлял ребенок. Находясь, следовательно, в стадии куколки, ребенок, конечно, не мог двигаться. В те же редкие промежутки, когда его освобождали, это курьезное маленькое творение шоколадного цвета без признаков одежды радостно плясало перед огнем. У девушек не было большего наслаждения, как нянчиться и играть с ребенком; любил его и маленький Ванька и часто целовал его по самоедскому способу, т. е. прикладывал к нему губы без звука.

Домочадцы Елисея и Марка легли спать тотчас же, как мы вернулись сегодня утром, но мы долго еще сидели и болтали. Я в сотый раз должен был рассказывать своим хозяевам о стране, в которой я живу. Она находится отсюда дальше, чем Норвегия. «Да-да», – сказал Иван; они знали, где была Норвегия, так как несколько лет тому назад принимали у себя и кормили норвежских моряков, потерпевших крушение у берегов Колгуева.

«Да-да, – прибавляет Иван, – и норвежцы сказали: “Иван очень хорош, очень-очень хорош. Русский не хорош. Иван хорош“. Потом они сказали, что, должно быть, в этой стране убивают бедных самоедов ножами». «О, нет, – сказал я им, – это неправда. Не хотят ли Филипп, Катерина, Устинья и Иван отправиться туда со мною; взять мне их?» «Нет-нет, Англия останется здесь. Англия совсем останется здесь, и Гилам останется». В таком простом разговоре проводили мы время. Затем я просил Ивана спеть охотничью песню, которую уже раньше слышал от него несколько раз. Я попросил их объяснить по-русски, насколько они могли, смысл этой песни. Они заговорили тогда все разом и при этом спорили, как перевести по-русски то или другое слово. Но в конце концов я все-таки добился того, что песня стала для меня понятной.

Самоеды очень любят петь песни; стоит только сказать им «хупц», т. е. «спойте», и они готовы петь сколько угодно. Затем они стали танцевать под аккомпанемент пения; танец у них довольно бестолковый: они вертятся и вертятся, высоко поднимая руки.

Они не умеют свистеть и в этом искусстве очень мне завидовали. Девушки стали учиться свистеть сами по себе, и Анька наконец стала несносной свистуньей; когда она гнала своих оленей, она свистела непрерывно.

Они спрашивали меня, живем ли мы в нашей стране в чумах, или в домах. И когда я сказал им, что у нас нет чумов, а все дома, они решили, что это неудобно, так как помнили наши рассказы о том, как мы ночевали под открытым небом во время нашего путешествия пешком от р. Гусиной. И они сказали, что если в нашей стране нет подвижных домов, то стоит нам почему-либо не попасть к себе в дом ночью, и тогда нам придется спать прямо на земле, что нехорошо.

Мы пошли спать только в половине пятого утра. Был мокрый туман, но мое помещение под лодкой было совершенно сухо, так как покрывающий его парус вбирал всю сырость в себя. Наш табор проснулся около 11 часов. Я вышел чуть раньше и побродил немножко.

Во время этой прогулки я заметил возле палатки Елисея трех голубых лисиц, которые меня очень заинтересовали. Был сильный жаркий день, какой мы когда-либо отмечали раньше. Даже собаки страдали от жары. Они пыхтели, порывисто дышали и, лежа в растяжку, отказывались тронуться с места. Бедной старой Паско, видно, очень докучали ее шестеро щенков. Паско – очень красивая собака, с длинною бурою шерстью и пушистым хвостом, щенки у нее были всех цветов. Они были так жирны, что от жары не могли двигаться и катались по земле, как шары. Пока мы ходили на охоту на гусей, Паско со щенками помещалась в маленьком чуме около 4 футов высоты; сегодняшнюю же ночь этот же чум служил убежищем еще и для двух девочек. Как они все там поместились, осталось для меня вечной загадкой. Паско страстно любила своих щенков, несмотря на то что они были отвратительны. Когда я проходил слишком близко к ней, она быстро подбегала ко мне с таким видом, что вот-вот укусит. Но тем не менее никогда не кусала, хотя раза два, по-видимому, была близка к этому.

Сегодня было маленькое сражение, которое очень меня опечалило. Я положил свою шапку вместе с несколькими другими вещами на верх лодки, чтоб они высохли на солнце. Подойдя потом через некоторое время к лодке, я увидел, что шапка исчезла, невдалеке важной поступью, хохоча, ходил Иван с моей шапкой на голове. Старый болван стал потом приплясывать, говоря: «Иван – Англия сегодня». Но вдруг он прекратил это. Никогда раньше он не видал меня сердитым и теперь, вероятно, испугался, хотя я сказал только спокойно: «Сними ее». Он повиновался, как ягненок, и положил шапку на землю, на то место, куда я указывал пальцем. Бедный старик! Он смотрел на меня таким умоляющим взглядом, как провинившаяся собака. «Иван хорош, очень хорош», – сказал он. Но я чувствовал, что необходимо дать ему урок раз навсегда. И я сказал: «Принеси воды». Он принес в чашке воды, и я заставил вылить ее в шапку. Потом пополоскал ее немножко, вылил воду и сказал: «Теперь положи ее опять на лодку». Он сделал все так униженно и послушно, что мне хотелось похлопать его по плечу и сказать: «Успокойся, старина, беда небольшая». Но урок был необходим на тот случай, если бы нам когда-нибудь снова пришлось оставить свои вещи без присмотра. После этого Иван заполз в свой чум.

Я сожалел обо всем этом происшествии, так как инстинктивно понимал, что потерял почву. Раз только они станут меня бояться, они замкнутся в самих себе и покажут свою прежнюю недоверчивость, и тогда – прощай изучение самоедского быта. Плоды происшествия обнаружились уже за завтраком. Вместо маленького Ваньки, прибегавшего ко мне с веселым криком «орто (завтрак) Англия», в определенный час появился сам Иван, торжественно поднося мне деревянную чашку с гусем и хлеб с солью. Предложил он мне это с таким видом, будто он умилостивлял злого духа…

Мы все изнемогаем от жары. Мужчины и женщины в первый раз сняли с себя шкуры и оказались в красных рубахах с косым воротом по русскому обычаю, подвязанных поясом, на котором висел нож. Поверх рубахи у молодого Елисея был надет жилет.

Бросание диз-га

Сегодня мы вступили в новую фазу оленьей жизни. В первый раз появился овод (Hypoderma tarandi). Он кладет яйца на спине оленей в таких местах, которые они не могут достать, и там эти яйца развиваются в личинки, которые, глубоко внедряясь в тело животного, причиняют ему страшные страдания. Поэтому оленей часто ловят и осматривают; для ловли употребляется диз-га. Это ременный аркан, петля которого забрасывается на рога животного. Самоеды, сидя на адлиурсе, загоняют оленей при помощи собак и разделяют все стадо на две части. Самки со своими телятами беспрестанно перебегают с одной стороны на другую, в это время загонщики подползают к ним и, улучив удобный момент, бросают диз-гу. Телята и молодые олени оказывают обыкновенно сильное сопротивление, и их приходится крепко держать, но старые олени, которых уже не раз ловили арканом, идут в руки почти или даже вовсе без сопротивления. Бедные олени, укушенные оводом, носились по пастбищу с фырканьем и ревом. Москиты кусаются сегодня жестоко, и тучами появились комары.

В половине двенадцатого мы отправились к месту вчерашнего пастбища, на острове нагрузили гусей в сани и, перевезя на берег, стали их складывать. В торфе топором были обведены большие круги и затем торф из них был вынут руками. Затем девушки начали ставить в этих кругах гусей на хвосты с головой, засунутой между крыльями, плотно приставляя их друг к другу; когда таким образом весь круг в 3–4 ярда в поперечнике был заполнен, они покрывали все двойным слоем торфа, и укладка на том заканчивалась.

Лютик Палласа

На обратном пути по болоту я проехал мимо белого лютика с сильным запахом. Вид пахучего лютика настолько поразил меня, что я остановил сани и стал собирать эти цветы. Несколько штук я заложил себе в петлицу, и там они издавали запах почти такой же сильный, как фиалка. Самоедов очень забавляло мое восхищение этим цветком. Но я никогда раньше не слыхал о пахучем лютике, и потому нет ничего удивительного, что он так понравился мне. Это, за исключением валерианы, единственный цветок с хорошо определенным запахом на Колгуеве. Как я узнал потом, это Ranunculus pallasii. Удивительно, однако, что ни одно из прежних описаний не упоминает о том, что этот лютик пахучий.

Самоеды за укладкой битых гусей

Приблизительно за час до нашего отправления домой ко мне подошел старый Марк с 5 гусями. Я сидел на санях, срисовывая сценку, и, нечаянно взглянув искоса, увидал, что он подходит ко мне с полуважным, полууничиженным видом. Глаза всего его «чума» следили за ним. Пока он шел, губы его шевелились, как бы повторяя заученную им русскую речь, которая, когда он подошел, гласила: «Вчера не Марк. Вчера Марк дурной. Сегодня Марк хороший. Англия пять маленьких гусей. Маленькие черные гуси очень хороши. Да-да». Облегчение его, когда он сказал все это, было так велико, что не успел я поблагодарить его, как он уж повернул назад и вскочил в свои сани. «Теперь все готово», – крикнул он и отправился. Но девушки стали кричать ему: «Стой». Еще далеко не все было готово, так как гуси еще не были покрыты торфом. Он вернулся, очень сконфуженный, среди общего смеха и шуток. Я всегда считал бедного старого Марка немного тронутым.

Олений овод и его личинка