Представляете вы теперь, где мы находились? В Становом Шарке, в единственной гавани Колгуева. По словам Ивана, р. Васькина уже более не может служить гаванью, так как в нее не может войти даже маленькая лодка; правда, есть еще одна река, Бугриная, без бара (нанос в устье), но, как было ясно из его слов, воды в ней все-таки недостаточно для того, чтобы в нее мог войти «Саксонец» или другое сколько-нибудь значительной величины судно. Оставалось, следовательно, сидеть в Шарке и ждать, пока разойдется лед.

10 июля. Довольно трудно было достать дров для разведения костра. С этой стороны острова на берегу совсем не встречается наносного леса: он весь задерживается внешней каймой песчаных мелей. Добраться до них нам было невозможно, так как их отделяли от нас мили две воды и илу. К счастью, мы нашли несколько старых бревен на том месте, где некогда стояла изба, и нарубили из них себе своим маленьким топором немного дров, хотя с немалым трудом, так как бревна были тверды, как железо.

Гиланд, состояние здоровья которого во все время нашего пребывания у самоедов было прекрасно, сегодня почувствовал некоторое недомогание. Он жаловался на головокружение и часто должен был присаживаться. По счастью, у нас был с собою запас медикаментов, хотя и небольшой, но оказавшийся для нас вполне достаточным.

Впоследствии я составил карту Станового Шарка и его рейда, но пока достаточно будет сказать, что в его окрестностях нигде нет глубоких мест; лишь невдалеке от изб в берег вдается тремя извилинами широкий заливчик, продолжающийся затем поперек низкого бара мили на две в море. Вход в этот заливчик мы могли ясно видеть отсюда, так как он был свободен ото льда.

Когда живешь лагерной жизнью, дела себе всегда находишь больше, чем можно предполагать. У нас не было с собою ни ведра, ни таза для добывания по самоедскому способу питьевой воды посредством растаивания снега. Но на конце упомянутого залива мы нашли место, где из-под снега выбегал крошечный ручеек. Пробив дыру сквозь ледяную корку, мы зачерпнули из него воды и нашли ее очень вкусной. Но место это находилось далеко от нашей палатки. Затем мы набрали для растопки плотные свертки березовой коры, во множестве рассеянные по линии пролива.

Меня всегда интересовал вопрос о происхождении этих свертков. Они в изобилии встречаются на восточных берегах Англии после сильных северных ветров, а, по словам путешественников, также на берегах Шпицбергена и Новой Земли. На Колгуеве каждый прилив приносит новый запас этих свертков, и мы постоянно ими пользовались для растопки.

Затем возник вопрос об устройстве помещения для Матроса. У нас не было ни ящика, ни бочонка – ничего, что могло бы служить для него конурой. Но старый пес сам разрешил задачу. На первое время мы поместили его за песчаным холмиком с подветренной стороны, и он так деятельно принялся за работу, что в скором времени устроил себе уютную нору, вполне защищенную от ветра. Когда ветер переменился, он устроил себе нору с другой стороны. И так поступал он все время нашего пребывания в Шарке.

«Теперь, Гиланд, – сказал я, когда все было сделано, – нам остается помнить две вещи: во-первых, что наше пропитание зависит исключительно от наших ружей, и во-вторых, что мы не должны терять даром ни одного выстрела».

Затем, оставив его отдохнуть и забыться сном от болезненных ощущений, я отправился на прогулку вдоль берега, который в этом месте очень напоминает окрестности р. Кривой. Это желтый песчаный берег, давно выступивший из моря; за ним лежит болотистая равнина. Почва, однако, менее плодородна, чем около р. Кривой. Ни птиц, ни цветов почти не видно: однообразное болото, покрытое мхом и торфом, далеко уходит внутрь страны, постепенно, по-видимому, подымаясь по направлению к высоким холмам или горам, виднеющимся в отдалении.

Вечер был туманный, дождливый и угрюмый. Ветер превращался из юго-западного в северо-западный и обратно, с каждой переменой ветра ледяные массы, надвигаясь друг на друга, грохотали, как пушки. Лед никогда вообще не бывал спокоен. С каждым приливом он переменял положение, и льдины принимали самые фантастические формы.

Горько сожалел я о том, что пришел сюда, чего я никогда бы не сделал, если бы не россказни Филиппа об исчезновении льда. Я видел, что мы попали в скверное место. А лед? Я влез на конек крыши Ивановой избы в самое раннее утро, когда воздух был совершенно чист, и вместо открытого моря Филиппа вот что я увидел: на севере гряда льда, какой ширины, я не мог сказать, но слишком широкая для того, чтоб через нее могло пробраться судно. С восточной стороны лед; лед по ту сторону входа в гавань, по ту сторону открытого входа, и затем опять лед. Залив представлял собою одно сплошное ледяное поле, и хотя местами виднелись отдельные пространства свободной воды, но только безумец мог пробовать провести через них судно.

11 июля. При легком восточном ветре и температуре в 3¹/₂ °Р в полдень в палатке чувствуешь себя тепло. Когда Гиланд пошел за водой сегодня утром, он встретил гуся (Bernida brenta), выстрелил и ранил его в крыло. Старый Матрос бросился за ним в воду. Был сильный прилив, и старому псу нелегко было бороться с волною. Он храбро наступал на птицу, но бесполезно: гусь не давался ему. Он не нырял, правда, и подпускал собаку совсем близко к себе, так что та была совсем уверена, что добыча – ее. Не тут-то было: гусь вдруг быстро отплывал от него, испуская отчаянный крик. Наконец я стал беспокоиться, как бы Матрос не утонул, так как вода была очень холодна, и позвал к себе.

Наша лагерная жизнь в общем очень однообразна. Добрая часть дня может быть вкратце описана так: «Набирали воду, рубили дрова, т. е. откалывали щепки от твердых бревен маленьким топориком, варили, ели, охотились за дичью на ужин, собирали цветы для гербария, опоражнивали птичьи яйца, писали, ждали „Саксонца”, наблюдали за льдом».

Иногда буруны с грязным шумом набегали на льдины, и раздавались как бы пушечные выстрелы. Я люблю эту ледяную канонаду. Прекрасен звук ее, смешивающийся с криком нырков и гоготанием гусей над головою. А когда ходишь один на уединенном, пустынном острове, то смотришь на всех этих птиц как на друзей. Зато вас они не считают друзьями – совсем напротив. С их точки зрения, вы что-то совсем чуждое для них, некий факт, не связанный с ними узами причинности, какое-то большое, подкованное гвоздями, дышащее выстрелами противоестественное чудовище.

Синюха голубая

Но вы чувствуете себе прекрасно, вы как бы достигли своей Баратарии. Вы лежите на спине во мху, подставив лицо навстречу морскому ветру и воображаете себя даже не Санчо Пансой, а Просперо, напрягшим все свои мускулы. Ваш остров, быть может, осажден легионами существ, наполовину викингов, наполовину чудовищ, но, как бы яростна ни была осада, пушки никогда не замолкнут. К вашим ногам слетает сокол, готовясь рассказать о битве, которую он наблюдал с вышины; блестящекрылые нырки разносят ваши распоряжения, а большеглазые тюлени служат вам лазутчиками, внезапно появляясь в совершенно неожиданных местах и вновь исчезая, безмолвно и таинственно. Все занимает те места, какие угодно вашему воображению, вы вырабатываете детали картины – глупая детская игра, если угодно, но на пустынном острове нечем больше развлечься.

12 июля. Мы не в состоянии больше переносить тюленью ворвань. Она выпачкала траву и все нас окружающее, подошла к нашим сапогам и заползла в нашу палатку.

Она так вездесуща, что от нее нельзя никуда скрыться, так липка, что от нее невозможно освободиться. Мы перенесли палатку подальше от области распространения ворвани и поближе к тому месту, откуда берем воду. Во время этой работы маленький подорожник развеселял нас своим пением. Он сидел на крыше одной из изб и чирикал свою нежную песенку. Ходили по берегу за птицами. Весь день сегодня дул сильнейший ветер, к полуночи перешедший в настоящий шторм. Был туман, и небо покрыто такими густыми облаками, что я должен был зажечь свечу, чтобы писать свой дневник. Окончив его, я выглянул из палатки: солнце садилось, и над белым ледяным морем раскинулась прекраснейшая радуга, какую я когда-либо видел.

13 июля. Рано утром дул такой резкий ветер, что я боялся, как бы не снесло нашей палатки, однако ничего не произошло. Бедный Гиланд горько жаловался, что у него замерзли руки и ноги, поэтому я оставил его немного полежать. Развести огонь на обычном месте было невозможно – я спустился в небольшой овражек и там с большим трудом изжарил немного ветчины. Позавтракав, я пошел на охоту за птицами к заливу, находящемуся к северу от нашей стоянки.

В половине третьего пополудни Гиланду стало настолько лучше, что мы пошли с ним по берегу для обозрения береговых мелей. Я надеялся на этот раз достигнуть залива, но путь настолько был затруднителен, что мы принуждены были повернуть обратно, пройдя едва пять миль. Я застрелил трех острохвостых уток, и одну из них, раненую в крыло, поймать Матросу стоило немалых трудов. Тут я заметил, что не все собаки одинаковым способом ловят раненых уток. У Матроса не было никогда другого намерения, как плавать вокруг утки, ожидая ее появления из воды, и, когда она вынырнет, стремглав бросаться к ней. Но при этом утка обыкновенно успевала снова нырнуть, и Матрос терпел неудачу. Самоедские собаки, приемы которых мне удалось наблюдать на р. Гусиной, действуют с гораздо большим искусством. Самоедская собака подплывает спокойно и хитро, стараясь обойти утку сзади. Благодаря этому она уже после третьей или четвертой попытки успевает схватить утку за хвост, в то время как та и не подозревает, что враг близко.

Оставив Гиланда прилечь и отдохнуть, я направился к видневшейся вдали песчаной косе, желая выяснить назначение лежащей на ней груды дерева. Оказалось, что она служила, по-видимому, для двух целей. Во-первых, в качестве вехи, или берегового знака, во-вторых, в качестве запасного склада дерева для разведения огня на этом негостеприимном берегу. Милях в двух от нашего лагеря я нашел лисий капкан хитроумного устройства, на котором в виде приманки был положен кусок тюленьего жира, но хотя лисицы во множестве бродили в окрестностях, я не видел никаких признаков того, чтобы хоть одна попалась в капкан недавно. По-видимому, капкан стоит здесь с зимы, потому что летние лисьи шкуры не имеют никакой ценности.

Если бы мы были менее опытны, то, благодаря сегодняшнему миражу, могли бы подумать, что за нами пришли друзья из Англии. Дело в том, что, когда мы возвращались к палатке, на одном из холмиков появился высокий флагшток с развевающимся флагом на его верхушке. Но мы отлично знали, что, когда подойдем ближе, очертания флага начнут расплываться, так и случилось. Оказалось, что флаг был не что иное, как мой носовой платок, привязанный к небольшой палке, которую я поставил вчера, чтоб отметить местоположение одного гнезда.

Сегодня вечером, укладывая цветы между листами гербария, я в то же время наблюдал за движениями и полетом краснозобых гагар (Colymbus septentrionalis), то и дело нырявших в воду невдалеке от нашей палатки (был прилив). Они охотились на камбалу. Ловили они ее очень быстро и без промаха. Они глотают эту рыбу не сразу, а предварительно растерзывают ее на части. Я никогда не видел, чтобы гагары отнимали пойманную рыбу друг у дружки, как это делают утки; рыбы, очевидно, хватает на всех, и между охотниками существует взаимное уважение.

Камнеломка болотная

Я тоже давно уж мечу на камбалу, но, кажется, безнадежно. Немного досадно было видеть, что под носом у нас птицы клюют пищу, которая очень и очень пригодилась бы нам. Мне страшно надоели эти вечные острохвостые утки, но разнообразить пищу у нас не было никакой возможности. Если бы у нас была с собою драга или хотя бы удочка, я не сомневаюсь, что мы скоро наполнили бы свой котел рыбой. Но, к сожалению, эти приспособления для рыбной ловли остались на яхте, и, хотя я изобрел способ ловли камбалы при помощи согнутой булавки, укрепленной на бечевке, но без лодки или, по крайней мере, без лесы нельзя было достигнуть более глубоких мест, где водится камбала: от них между тем отделял нас вязкий черный ил. В случае крайности, я мог бы, конечно, сделать себе ходули из наносного леса, но надобности в этом пока не представлялось. Вместо ходуль можно было бы сделать также индейские лыжи – лучшее приспособление, какое только можно придумать для такого рода случаев.

14 июля. Лед без изменения.

Сегодня был один из тех редких дней, которые своею чарующею прелестью нарушают однообразие здешних стран. Весь день дул юго-западный ветер, и когда я около 5 часов утра пошел к заливу, термометр, несмотря на ранний час, показывал 12,5° по Реомюру. Днем он показывал ниже, так как ветер усилился, а к 8 часам вечера температура опустилась до 4°. В заливе мне не удалось ничего застрелить, и я вернулся в 8 часов с пустыми руками и сильно проголодавшись. После полудня я пошел внутрь страны и нашел ряд озер, которые читатель может видеть на карте. Здесь я убил одним выстрелом 4 острохвостки, причем страшно вымок, так как долго лежал в камышах, ожидая, пока они приблизятся на ружейный выстрел. Оказалось, что их легко подманивать к себе, если слегка помахивать шапкой вокруг себя, так как они очень любопытны. Москиты, которые появляются всегда, лишь только жар достигнет 12°, сильно докучали мне на болотах. Кожа на руках, искусанных москитами, к вечеру съежилась и сморщилась до такой степени, что ее только и можно было сравнить с печеным яблоком. Пальцы потеряли всякое чувство осязания, но чувствительность их к уколам, напротив, возросла. Этот курьезный факт я могу объяснить только ненормальным состоянием нервных окончаний, зависящим от непосильного их раздражения.

Шарок в полночь

Воскресенье, 15 июля. Лед грохотал целый день, как пушки, и стал как будто отодвигаться от берега, вновь возникла у нас надежда, что «Саксонцу» удастся подойти здесь к нам. Солнце жарило весь день, и температура поднялась почти до 16° в палатке. Весь день вокруг нас летали стаи острохвосток, пестряков (Somateria spectabilis), пестрозобых песочников (Tringa alpina). Москиты в первый раз появились у нас в палатке. Сегодня на охоте со мной что-то произошло. Я долго лежал на земле, подстерегая птиц, и когда после безуспешного ожидания поднялся, у меня внутри что-то кольнуло, и боль так быстро усилилась, что я едва добрался до палатки. Мне кажется, что нам нужна растительная пища. Вскрыли банку с мармеладом и отведали его немножко. Потом Гиланд отправился к ближайшему озеру за утками. Он был счастливее меня и принес двух казарок (Anser albifrons) с живым птенцом. Птенец, по словам Гиланда, плавал превосходно, и, если бы не Матрос, ему бы никогда не удалось его поймать. Это была прелестная маленькая птичка, своей раздутой грудкой, важно выставленной вперед, напоминавшая старинного дворецкого. Мы так и прозвали ее «дворецким». Нисколько не смущаясь нас, она тщательно исследовала все уголки нашей палатки и, наконец, отправилась спать… под мой подбородок.

16 июля. Лед по-прежнему остается в неизменном положении. Москиты по-прежнему кусают жестоко, хотя день сегодня нежаркий. Охотились на птиц.

17 июля. Состояние льда прежнее. Отвратительный день. Термометр показывает 3°Р при густом тумане и северном ветре. Этот туман, о котором так часто приходится упоминать, настоящий «шотландский туман», дождем падающий на палатку. Погода изменчива. То вдруг подует южный ветер, выглянет солнце и осушит воздух, потом так же внезапно ветер изменяется в северный, появляется туман, становится холодно и сыро.

В заливе видели сегодня тюленя или молодого моржа. Он показывался несколько раз. Но я сегодня не выходил из палатки, у меня грипп или что-то в этом роде. Гиланд, который еще ни разу не видел меня больным, обеспокоился. Добрый малый. Он принес сегодня с охоты несколько ржанок (Squatarola helvetica) и северных камнешарок (Strepsilas interpres) и превосходно их для меня зажарил.

В половине пятого пополудни неожиданно прибыл сын Ивана Филипп с парой саней и двумя упряжками оленей. Он сказал, что приехал взять меня с собою поохотиться на гусей.

Что за непоследовательное существо человек! Минуту тому назад я лежал в палатке в сильном ознобе, страдая от неприятных судорог и чувствуя себя скорее мертвым, чем живым. Но, услыхав предложение Ивана, я тотчас решил ехать на охоту на гусей, а там будь что будет. «Я буду самоедом», – сказал я сам себе. И в самом деле, отправляясь теперь с Филиппом, я не взял с собою ничего, кроме макинтоша, либиховского экстракта и нескольких сухарей. Гиланда я оставил наблюдать за состоянием льда, обещав, что мое отсутствие продолжится всего несколько дней. Собственно говоря, мне хотелось бы пробыть на охоте дольше, но я знал, что Гиланду тяжко будет долго пробыть совершенно одному.

Итак, мы с Филиппом отправились. Нам нужно было проехать тридцать верст для того, чтобы достигнуть р. Песчанки, где, как помнят читатели, мы оставили чум Ивана.

Все шло отлично до тех пор, пока мы не достигли р. Барочной. Здесь произошла неприятная задержка, так как вода в речке поднялась, и она стала глубока. Мы привязали вожжи к саням и стали пробовать глубину нашими длинными палками, но напрасно. Однако медлить было нельзя и мы решили идти по нашему старому броду, где вода была фута на два выше ординара.

Мы повесили на плечи свои пожитки, стали на сани и приготовились к переходу. Это легко сказать, но не так-то легко выполнить. Для самоедов, с их легкими башмаками из тюленьей шкуры, такой переход не представляет большого затруднения, но мне стоять на маленьких скользких подвижных санях в подкованных гвоздями сапогах среди быстрого потока было очень и очень трудно.

Я едва устоял на ногах, когда сани соскользнули с берега в воду и самым смешным образом балансировал, когда сани подпрыгивали на неровностях дна. Местами вода доходила нам почти до колен, но мы все-таки перешли довольно благополучно. Правда, мои сани слегка при этом поломались, но Филипп при помощи топора быстро их поправил. С теми же затруднениями перешли мы р. Пейнмур и наконец достигли южной стороны того плато, на северном конце которого протекает р. Песчанка и стоял чум Ивана. Но едва мы поднялись на плато, как я увидел странную и неожиданную сцену. Тщетно искал я глазами Иванова чума. Вместо него увидел я настоящий цыганский табор: разноцветные, красные и синие палатки, расположенные полукругом. Мужчины, женщины, дети рассеяны были повсюду и по обыкновению суетились, как шмели. Лица самоедов были мне вовсе незнакомые. «Где же мой чум?» – спросил я Филиппа, который по дороге уверял меня, что для меня приготовлено прекрасное помещение. «Чума нет, это палатка», – ответил он и рассмеялся, заметив мое изумление. С этими словами он подвез меня к одной палатке и просто сказал по-самоедски «твоя». Я приподнял полог и заглянул внутрь. Внутренность была непривлекательна. Была уже полночь, и Иван со старой Устиньей улеглись спать. В их палатке помещения было достаточно для трех человек, если лечь совсем рядом друг с другом. Посредине между двумя хозяевами лежала шкура белого оленя, предназначавшаяся служить мне постелью. «Здорово», – сказали хозяева, не подымаясь, и, указывая на шкуру, прибавили: «Вот твоя постель». Мне не хотелось обидеть бедных самоедов, но я все-таки совсем не расположен был изучать их жизнь так тесно, как мне теперь представлялся случай. Я засмеялся и сказал, что ночь сегодня теплая и что поэтому я буду спать на открытом воздухе. Под этим предлогом я удалился. Я увидал лежавшую на боку старую лодку и, разостлав свой резиновый плащ, лег под нею.

Остановка в пути

Как любезен этот народ! Несмотря на начинавшийся дождь, я увидел, что Катерина и маленькая Сонька суетятся вокруг костра и варят гуся, принесенного Филиппом. Но я не обратил на этого гуся ни малейшего внимания, несмотря на то что они готовили его для меня под дождем, и несмотря на то что маленький Ванька трогательно поднес мне его на деревянном блюде, говоря pillet, т. е. plate – английское слово, которым он очень гордился. Но я по нездоровью боялся есть гуся, тем более что завтра мне предстояла охота. Они были очень разочарованы моим отказом, но я сказал им, что я нездоров, и, приготовив в горячей воде либиховского экстракта, выпил этого превосходного напитка, от которого сразу почувствовал себя гораздо лучше. По их настоянию я спрятал гуся, чтобы съесть его завтра утром. Я дал либиховского экстракта и Миколке. Иван сказал, что Миколка болел, что он кашляет. А бедный Миколка, не говоря ни слова, так пристально смотрел на либиховский экстракт, считая его, вероятно, чудодейственным лекарством, что мне не оставалось другого выбора, как дать ему немного, за что он был очень благодарен. Упоминаю об этом потому, что не все допускают возможность существования такого прекрасного качества, как благодарность, у бедных полудикарей. Но с этого момента Миколка самым трогательным образом привязался ко мне. И доказательство своей благодарности он представил сразу. Он сейчас же отыскал старый парус и прикрыл им лодку, чтобы защитить меня от дождя и ветра.

Собаки долго не давали мне заснуть. Одна из них, привлеченная, несомненно, запахом гуся, просунула даже нос под парус, прикрывавший лодку, прямо у меня над головой. Долго я старался не обращать на это никакого внимания, боясь, как бы вся стая не напала на меня. Наконец терпение мое лопнуло, и, когда в следующий раз парусина зашевелилась, я потихоньку встал на колени, сжал кулак и ударил бродягу по носу так неожиданно и с таким эффектом, что собака с визгом и воем бросилась бежать. Самоеды никогда не бьют своих собак, а только бранят их, поэтому немудрено, что мой неприятель так испугался. При этом вся стая – штук тридцать собак – залилась лаем; мужчины и женщины выскочили из палаток посмотреть, что случилось, и на короткое время весь наш лагерь представлял настоящую вагнеровскую симфонию. Но постепенно все затихло. После того я только раз еще услышал невдалеке отрывистое дыхание собаки, но из странного запаха, исходившего из-под лодки, и из полученного ею внезапного удара она заключила, вероятно, что там скрывается дьявол, и больше меня не тревожила. Тогда я наконец заснул.

Мое убежище