Густой ворох соломы, цементные стены, а вместо унитаза – круглая дыра в полу. В её недрах, глубоко внизу, что-то весело журчало и попахивало канализацией. Холодной воды, правда, сколько угодно: выше дыры прямо из стены торчал обычный водопроводный кран. Пол из крупных серых плиток, как в подъезде многоэтажки. Железная дверь с глазком и оконцем для выдачи еды. Два раза в сутки в одноразовой пластиковой тарелке приносили эту самую еду – овсяную кашу. Она была не слишком вкусной, но вполне терпимой. Во всяком случае, хватало сил, чтобы есть. Выдачу пищи осуществлял угрюмый тип неопределённого возраста, за всё время не издавший ни единого звука и ни разу не ответивший на вопросы. Возможно, он был глухонемым, а может, просто получил соответствующие указания. Никаких компотов и прочих напитков не предусматривалось – приходилось пить воду прямо из крана. Хорошо хоть ложку дали – из такой же белой мягковатой пластмассы, что и тарелка. Говорят, наши законодатели планируют запретить производство одноразовой пластиковой посуды, вот проблемы-то будут у тюремщиков. Всё время в голову лезла какая-то чушь.

Под потолком постоянно горела обычная светодиодная лампочка, укрытая за толстой железной решёткой. Чуть в стороне от лампы прямо из потолка торчал толстый стальной крюк, о назначении которого я старался не думать. В камере была только одна дверь и маленькое зарешёченное окошко, выходившее предположительно во двор. Немного дневного света поступало сверху из этого крошечного оконца размером с половину бумажного листа. Оттуда не слышалось никаких звуков, но зато удавалось определять смену дня и ночи. Такое окно правильнее было бы назвать отдушиной: вентиляция осуществлялась пассивно – из узких дверных щелей пронзительно дуло, а выходил воздух через то самое окошко наверху.

Классическая тюрьма. Почти средневековая. Только железных кандалов не хватает.

Уже четвёртую неделю как я в этом унылом помещении. Дни в одиночном заключении не отличались особым разнообразием. В карманах у меня ничего не было, только одна рублёвая монета. Чтобы полностью соответствовать классике, я начал наносить этой монетой царапины на стене. Одна царапина – один день. Семь царапин – неделя. Перечёркиваем. Кроме этого рубля и одежды, у меня не было ничего, да и того было явно недостаточно: отопление в камере отсутствовало. Написать записку, чтобы передать кому-нибудь? Только вот через кого? Не через «немого» же надзирателя. Впрочем, к делу это не относится.

Спать приходилось прямо на полу, подложив под голову руку, а под себя – как можно больше соломы. Очень неудобно и холодно. Будет просто чудесно, если я не застужу какие-нибудь внутренние органы, например почки. За дверью иногда слышались тяжёлые шаги, лязганье ключей, а потом шаги удалялись. Вот и вся жизнь. Чтобы заснуть, приходилось лежать с закрытыми глазами, расслабляться, отключая все мысли. Получалось плохо. Всё время преследовало чувство, что на меня постоянно кто-то смотрит. Нет, это был не надзиратель, который мог заглянуть в камеру без всякого разрешения, но я был уверен, что этот кто-то всегда следил за моим состоянием. Я пытался представить себе, что это за человек, но ничего не получалось. Кто он? И почему запихнул меня в камеру? Я не мог этого понять. И как ни старался, так и не смог догадаться, кто настолько меня ненавидел.

Больше всего угнетало ничегонеделание и невозможность занять себя чем-либо осмысленным и определённым. Я внимательно обследовал камеру, каждый её сантиметр, но не нашёл ничего стоящего внимания. Судя по всему, помещение сделали совсем недавно: пол ещё сохранил характерный запах свежего цемента, а плитка была совершенно новой, без малейших царапин. Сначала меня охватывал бессильный гнев, а потом всё больше и больше апатия. Я сидел, ощущая себя пойманной в ловушку птицей, испытывая непреодолимое желание поскорее вырваться наружу, а потом физически уничтожить того, кто посадил меня сюда. В любом случае надо что-то делать, хотя бы попытаться выбраться из камеры. Вообще, ситуация с моим похищением выглядела весьма запутанно и странно. Не было ли это какой-нибудь бессмыслицей или чьей-то ошибкой? Впрочем, я получал угрозы и предупреждения, так что всё вроде ясно. Или не ясно? На эти вопросы ответов не находилось.

Потом для согрева и поддержания формы я принялся делать однообразную гимнастику, вгоняя себя в состояние почти полного физического истощения. Почему-то это показалось более правильным, чем простое безделье. Мышцы болели, но я старался не обращать на это внимания. В перерывах от скуки начинал сам себе диктовать какие-то приходящие в голову тексты и выучивать их наизусть. Если выйду – запишу. Может, потом и пригодится.

Я совсем не помнил, как тут очутился. Последнее достоверное воспоминание – наша офисная стоянка, салон машины, нечто металлическое, прижатое к моему затылку, и приказ не дёргаться.

Всё. Дальше – эта камера.

Я не кричал, не скандалил, ничего не требовал. У кого? У этого молчаливого гоблина? Такое оказалось совершенно бессмысленным: мужик упорно ни на что не реагировал и не отвечал ни на какие вопросы.

Абсолютно одинаковые сутки начали складываться в непрерывную серую ленту, как вдруг на двадцать пятый день моего заключения пришли сразу три крепких, голых по пояс, туго накачанных типа. С собой они приволокли лестницу-стремянку, моток толстой полимерной верёвки и кусок широкого резинового шланга. Лиц не прятали, и это очень мне тогда не понравилось. То, что случилось дальше, происходило в течение пяти-десяти минут, время как-то растянулось и смазалось. Двое меня держали, третий работал. Как я потом сообразил, он бил меня шлангом по ногам и туловищу строго отмеренными, исключительно болезненными, сильными профессиональными ударами так, чтобы не отбить внутренности. Вопросов не было, лишь молчаливое избиение. Я терпел. Когда терпеть стало невмоготу, то, опять ни слова не говоря, этот третий связал мне руки верёвкой, поставил посреди камеры лестницу, поднялся по ней, перекинул верёвку через крюк в потолке и лихо вздёрнул мою тушку в воздух, а его приятель привязал свободный конец верёвки к водопроводному крану. Хорошо хоть руки связали спереди, а не сзади, а то могли бы из суставов вывернуть. Эти ребята вполне способны и дыбу тут организовать. Но, видимо, такого распоряжения не поступало. Я терпел молча, на что-то надеялся, чего-то ещё ждал. Один из парней, тот, что орудовал шлангом, встал напротив меня. Он был очень напряжён, и от него так и несло страхом. Второй несколько секунд постоял рядом и вышел из камеры. Третий же подошёл к крану и проверил узлы. Уходя, кто-то из них сказал: «Это чтоб по лесам не ездил». После того как все ушли, в двери лязгнул запираемый замок. Я давно заметил, что при отпирании и запирании он звучит по-разному. Лестницу, правда, оставили.

Вы никогда не висели на связанных руках? Да ещё после обработки куском шланга? Впечатления, надо сказать, незабываемые. Сначала руки просто болят, потом немеют, потом начинает болеть всё тело…

Время перестало ощущаться совсем. Когда я находился в каком-то полуобморочном состоянии, загремел открываемый замок и в камеру снова кто-то вошёл. Висел я спиной к двери, поэтому ничего видеть не мог.

– Вот он где, – послышался знакомый голос. – Живой хоть? Как они его отделали!

В поле моего зрения появился Андрюха. После этих слов он подставил лестницу и залез на неё.

– Знаешь, – сказал мой друг, перерезая верёвку, – меня заколебали экстремальные встречи с тобой.

Я, как мешок с дерьмом, молча свалился на пол. Рядом с Андрюхой стоял его армейский дружок Денис.

– Ходить хоть можешь? – деловито спросил Денис. – Я имею в виду ногами?

– Постараюсь, – прохрипел я. – Надо валить отсюда.

Сразу около дверей неподвижно лежал тот самый тип, что выдавал кашу. Ребята подхватили меня под руки и повели. Ноги не слушались, поэтому не столько вели, сколько тащили. Мы быстро миновали несколько помещений и остановились напротив дверей в конце коридора. Дальше были палаты. Ободранные, грязные, пропахшие лекарствами и ещё чем-то, что не выветривалось из больничных стен. Везде железные койки и поломанные стулья. У самого выхода на улицу прямо на полу валялись трое. Это были крепкие ребята, каждый в униформе с надписью «ОХРАНА» поперёк спины. В них я без труда узнал тех самых экзекуторов, что не так давно обрабатывали меня в камере.

На улице лило как из ведра. Люблю дождь, если он не очень холодный, даже когда под него попадаю. В прошлой жизни была у меня приятельница, которая умела делать замечательные вещи. Потрясающе талантливая девушка. Писала красивые стихи и сочиняла увлекательную прозу. Был у неё такой роман, назывался «Бегство в дождь». К слову сказать, роман очень неплохой. Вот и мы бежим в дождь. Убегаем. Я давным-давно утратил контакт с этой своей знакомой: у всех у нас разные занятия и приоритеты. А тут ещё эта гнусная эпидемия как гром среди ясного неба. Правильно говорят: от сумы, чумы и тюрьмы не зарекайся…

– Может, в больницу его? – участливо спросил у Андрюхи его приятель. – Или скорую вызвать?

– Так плохо выгляжу? – забеспокоился я.

– Не самым лучшим образом, – порадовал Денис. – Там, где ты висел, не курорт и не санаторий.

– Нет уж, от больницы пока воздержимся, – сказал я, когда мы залезли в машину. – Мало ли куда попадём. Да и что мы там скажем? Мне бы горячий душ, а ещё лучше – тёплую ванну.

– Да, и как можно скорее, – заметил Денис. – Попахивает от тебя не лучшим образом. Думаю, Андрюхе салон машины потом мыть придётся.

Андрюхин джип стоял тут же, чуть в стороне от выхода. Внутри кто-то был, но из-за сильного дождя рассмотреть, кто именно, не представлялось возможным.

Салон свободно вмещал четверых. Андрюха за рулём, рядом, на переднем пассажирском месте, оказалась Инга, а на заднем сидении, как можно дальше от меня, в самую дверь вжался Денис.

– Приветствую, босс, – тем временем сказала девушка. – С освобождением вас.

– Спасибо. А вы, друзья-спасатели, посидели бы с месяцок в этом погребе, я бы на вас тогда посмотрел, – огрызнулся я. – Массажный душ, парфюм и гель после бритья там как-то не предусматривались.

– Не бухти, – буркнул Андрюха.

– Вы хоть не убили тех охранников?

– Не, ты что, – фыркнул Денис. – Сначала просто вырубили, а потом каждому наркоз вкололи. Пусть отдохнут. Кстати, вот. Твои? – Денис позвенел знакомой связкой ключей. – Забирай.

– Жаль, – сказал я, пряча ключи в карман штанов. Каждое движение давалось с трудом и отзывалось болью в самых разных местах. – Тех троих надо было бы за руки подвесить, как они меня, а потом так и оставить. Кстати, спасибо.

– Всегда пожалуйста, – отозвался Андрюха. – Опять из какого-то дерьма приходится тебя вытаскивать. Что, и дальнейших вопросов не воспоследует?

– Надеюсь на ваши рассказы. Вы вообще-то как с Ингой познакомились?

– Очень просто. Как-то раз позвонила мне эта очаровательная девушка и сказала, что ты пропал. А дальше дело техники. Дней двадцать пришлось раскручивать. Ты же просил не вмешивать официальные структуры.

– Погоди-погоди… Что значит «позвонила»? – не понял я. – Как она твой номер-то узнала?

– С головой совсем беда. Ты свой смартфон в офисе оставил.

– Да? – удивился я. Дело в том, что телефон я не только не забывал, но и отлично помнил, что взял его с собой, когда уходил из офиса в день похищения.

– Выглядите как-то не очень, босс, – снова подала голос моя помощница. – Может, всё-таки в больницу или травмпункт?

– Да ну к чёрту. Там в полицию могут обратиться, придётся на всякие идиотские вопросы отвечать. Оно мне надо? Лучше расскажите, а я вас послушаю.

– Дело было так, – эпично начал мой друг, круто выворачивая на какую-то неширокую улицу. – Примерно дней двадцать тому назад со мной связалась твоя очаровательная сотрудница. Она была очень обеспокоена. Говорила, что ты исчез без всякого предупреждения, чего раньше никогда не допускал. Что тебя пять дней уже как нет, имейл и мессенджеры не отвечают и все другие твои аккаунты тоже молчат.

– И вы искали меня двадцать дней?

– Не поверишь, но – да! Именно так. Сказать, кто помог? – Кто?

– Стелла Петрушина. Знаешь такую?

– Ещё бы. Коллега. Сыщица из «Эридании». Она что-нибудь сказала?

– Очень много нецензурных слов, но быстро вычислила твоё местонахождение, оставалось лишь выбрать удачный день, когда там одни охранники останутся. Как оказалось, успели мы вовремя.

– Лучше бы чуть раньше…

– О-о, мой друг, – нарочито театрально воскликнул Андрюха, – не всё от нас зависело. Короче, она просила передать тебе, чтоб позвонил, когда в полном порядке будешь.

– Так и сказала?

– Слово в слово.

– А эта Стелла, она вообще-то кто? – спросила Инга. Девушка внимательно прислушивалась к нашей беседе.

– Коллега, я же сказал. Когда-то у нас было несколько совместных увлекательных дел. Но потом мы плохо расстались, а дальнейшие единичные контакты носили сугубо деловой и непродолжительный характер. Ну и?.. – Я повернулся и посмотрел на Андрюху, глаза которого отражались в зеркале над лобовым стеклом. – Дальше-то что случилось?

– А дальше, – смачно начал мой друг, не отрывая взгляда от дороги, – случилось самое интересное…

Держали меня, как выяснилось, в ближнем Подмосковье. Машина Андрюхи сначала медленно и мучительно долго пробиралась какими-то узкими проездами в окружении серых кирпичных пятиэтажек, потом выехала на более широкую улицу с высокими новыми многоквартирными домами с одной стороны и старым бетонным забором – с другой. Улица оказалась забита машинами. Далее мы вывернули на эстакаду. Справа сквозь дождь промелькнул монумент, изображающий ракету, похожую на немецкую Фау-2, а потом мы оказались на широком шоссе, как я понял, Ярославском.

– …Ну а после, – заканчивал свой рассказ Андрюха, – ничего особенного уже не было. Приехали и вытащили тебя, – кратко резюмировал мой друг.

– Ловко это у вас получилось, – проговорил я, не зная, что тут можно сказать.

– Да не особо, – возразила Инга. – Ребятам кулаками пришлось помахать.

– А как быть с тем, что эти типы могут нас опять обнаружить и потом наехать?

– Как-нибудь выкрутимся, – размыто заметила Инга. – Главное – тщательно и аккуратно продумать всё. Сейчас ведь время-то какое… План действий надо составить, несколько раз всё проверить, отрепетировать.

На это незаурядное высказывание никто ничего не ответил, и довольно долго мы ехали в полном молчании. Все устали, Андрюха следил за дорогой. Дождь между тем прекращаться и не думал, только усиливался. На автомобиль налетал порывистый ветер, а улицы добавляли впечатлений огромными лужами и почти полным отсутствием прохожих. Дворники на ветровом стекле работали не переставая.

– Главное – палку не перегнуть с составлением этого плана, – после затянувшейся паузы возразил я. – Кто-то давно заметил, что лучшее – враг хорошего, цитата стала поговоркой, потому как перфекционизм и есть истинное зло. Можно нескончаемо долго доделывать, переделывать, исправлять и дорабатывать, но всё равно останется какая-нибудь ошибка и желание что-нибудь убрать или добавить.

– Да ну? – ехидно изобразил вопрос Андрюха.

– Ну да. Идеал недостижим, он в принципе невозможен, к нему можно лишь стремиться. А вот направлять на него все силы категорически нельзя. Запрещено!.. Опять что-то на банальности потянуло.

– Тебя потянуло не на банальности, а на занудную болтовню, – проворчал Андрюха. – Надеюсь, это всего лишь посттравматический шок. Так, всё! Прибыли. От чая откажусь: мне назад ещё ехать, Дениса отвозить и машину, как тут изволили заметить, тоже надо помыть. Надеюсь, на ближайшей мойке свободно… Всё! Пока, не скучайте там.

Только тут я наконец понял, что прибыли мы не ко мне домой, а в какое-то совсем незнакомое место.

– Говорят, что о характере собеседника можно судить по качеству обуви, – совершенно не по-женски заявила Инга.

– Это вы к чему? – не понял я.

– К тому. Если подошва ботинка этого собеседника ударяется о ваше лицо, то можно предположить, что человек этот чем-то весьма расстроен. Ладно, сразу идите в душ. Ну или в ванну, это как вам чувство самосохранения подскажет. Сейчас я вам устрою разрыв шаблона.