В камере сначала больше всего надоедал постоянно включённый свет. Никаких способов управления свето-потолком тут не имелось. Дальше – больше. С некоторых пор меня здесь стали преследовать какие-то странные звуки. Иногда будто кто-то тихо и непрерывно что-то шептал, смеялся, произносил одни и те же слова на разные голоса и с различными интонациями, кто-то что-то спрашивал, иногда повторялись целые предложения. На мой собственный голос никакой реакции не было. Я никак не мог понять, что это за звуки, зачем они и откуда исходят. Но если бы и понял, то всё равно не знал бы, как от них избавиться. Очевидно, меня старались если и не свести с ума, то жёстко обработать психологически. В конце концов я решил, что лучше всего не обращать на них внимания. Это оказалось проще решить, чем осуществить.

После того как последний раз появлялся Кивз, никто уже ко мне не приходил и никаких вопросов не задавал.

Поскольку свет никогда не выключали, то день от ночи я отделял просто: проснулся – утро, захотелось спать – вечер.

Потом мои тюремщики начали мудрить с едой.

Еда всегда появлялась утром и на весь день. Обычно её хватало на два приёма. С какого-то момента с едой стало твориться нечто невообразимое. Она появлялась то в одном углу камеры, то в другом, её становилось то больше, то меньше первоначальных порций, недоеденное мною исчезало во время сна, а утром сменялось чем-то другим. Иногда еда не появлялась вообще, и весь день я голодал. Но войти в режим полного голодания мне не давали, и еда появлялась на другой день снова. Порой, когда я просыпался, мне казалось, что на полулежит гора мяса, а потом, открыв глаза, я видел, что мясо исчезло, и его никто не приносил. В один прекрасный момент я стал просыпаться утром с ощущением, что не спал всю ночь. Прошёл день, и я уже не сомневался в том, что всю прошлую ночь не спал вообще.

Что ещё невероятно угнетало – это полный информационный голод и вынужденное безделье. Поэтому я принялся мысленно сочинять роман и оживлять старые, затёртые временем воспоминания.

Это случилось давно. Очень давно. В другом мире, в другой жизни. Я физически потерял свою девушку, и у меня развилась депрессия. Знаете, что такое настоящая клиническая депрессия? Это когда не хочется ничего. Когда не отвечаешь на чужие вопросы и не хочешь говорить. Когда ничего не надо. Только закрыться от мира, лежать и ждать, пока не сдохнешь от голода.

В ту давнюю пору меня вылечили специалисты. Аминазином и магнезией. А потом ни с того ни с сего я вдруг взялся сочинять роман. Зачем? Понятия не имею. Это показалось важным. Забросил всё остальное, в том числе и работу. Сосредоточился на романе. Сочинял его ночами. Работал обычно по четыре часа непрерывно, иногда – по восемь. Писал шариковой ручкой в толстые тетради, которые почему-то назывались общими. Я стал сильно уставать от этого занятия. Немела кисть правой руки, болели пальцы, временами казалось, что я больше не могу, что надо бросать. Но бросить я уже не мог. Чувствовал, что не я пишу, а мною пишут, что от меня уже ничего не зависит. Что я пишу именно то, что надо, и то, что требуется. Кем требуется? Кому надо? На эти вопросы я не смог бы ответить да и не ставил их перед собой.

Наконец я добрался до финала. Чувствовал себя опустошённым. Заклеил рукопись в большой толстый конверт и отнёс на почту. Там конверт замотали в крафт-бумагу, я написал собственный адрес, при мне образовавшийся пакет перевязали верёвочкой, запечатали сургучом, как в девятнадцатом веке, и куда-то унесли. Потом я получил эту бандероль и спрятал так, чтобы никто случайно не обнаружил её.

Зачем я всё это делал? Сейчас уже трудно ответить на такой вопрос.

Прошло какое-то время. Много времени. Я почти не вспоминал об этом своём первом творении, пока однажды не нашёл случайно этот пакет. Разрезал верёвку и прочитал рукопись, уже в качестве законченного произведения. Роман не удался. Совсем. По крайней мере, мне он не понравился. Дело не в том, что он плохо, неумело написан и неинтересен. Просто я не смог его полюбить. Не смог понять его, как не смог понять и себя тогдашнего. Это было время, когда я очень сильно хотел понять себя, но не мог это сделать. Я тогда верил в собственную исключительность, не понимая, почему другие не видят, что у меня нет никакого «Я». А тетрадки с романом сжёг, в лучших традициях Николая Васильевича и Михаила Афанасьевича. На самом деле рукописи горят, ещё как.

После в том мире случилось то, что все оставшиеся жители стали эвфемистично именовать «всем известными событиями». Мир сделался другим. Я же занялся детективной практикой, о чём уже рассказывал раньше. Потом сбежал сюда, в эту реальность. Устроился к шефу и принялся выполнять разные его поручения. Ну и вот, я здесь. Сижу в одиночной камере без окон.

Чтобы не сойти с ума, я принялся сочинять новый роман, только уже в собственной голове. Писать в камере было нечем да и не на чем. Из-за отупляющей, одуряющей скуки я начал придумывать совсем новый текст. Делал это фрагментами. Сочинённый кусок выверял, проговаривал вслух и старался вызубрить наизусть, чтобы потом не забыть. Сначала выучивать свежий кусок не удавалось. Он забывался. Тогда я заставлял себя сочинять его заново и запоминать снова. Наконец это стало получаться. Зачем? Не знаю. Как и тогда, в прошлый раз, в юности, это казалось мне очень важным.

Негативный опыт всегда надолго застревал в моей памяти. Даже если было множество удачных попыток, именно единственный промах всегда первым приходил на ум. Чтобы не разрушать себя и находить силы для дальнейшего существования, я выучивал придуманный текст. Абзац за абзацем. Попыток бывало и двадцать, и пятьдесят за один день, но в конце концов обязательно получалось. Хороший способ, рекомендую.

«Не сломаюсь, выстою», – говорил я себе тогда, но тут же обрывал себя. Ненавижу пафос и театральные фразы, это тупиковый путь. Нельзя часто произносить эту формулу. Физически, конечно, не сломаюсь, а вот психика может пострадать, причём довольно сильно. Потому что можно пойти на компромисс один раз, но никогда не стоит заводить привычку пренебрегать комфортом. Лучше научиться расслабляться в любой обстановке, чем страдать потом от своего окружения.

Моим окружением была пустая камера. И я стал расслабляться в ней.

Не знаю, сколько времени так прошло, но как-то вдруг я проснулся от холода. Попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, и даже язык, который, казалось, застрял в гортани, не мог двигаться. Попытался закричать, но голоса не было. Сначала я подумал, что ослеп и парализован, но потом понял, что нахожусь в той же камере, только в полной темноте. Что случилось? Спросить некого.

Вдруг я почувствовал холодное дуновение на щеке. Хотел было отдёрнуть голову, но не смог пошевелить даже пальцем. Потоки холодного, ледяного воздуха охватили меня всего. Я чувствовал, как холод начинает проникать внутрь тела. Холод постепенно проникал всё глубже и глубже, пробираясь к сердцу.

«Я замерзаю, – с ужасом думал я, – совсем замерзаю, и это мои последние мысли».

Медленно я начал терять сознание. Мысли путались, слабели и начали исчезать.

И тут кто-то закричал:

– Эй, ты! Не спи! Пошевеливайся!

Я не мог пошевелиться. Меня охватил такой ужас, что я снова попытался закричать. Но голос пропал.

– Ты что, оглох, идиот?! Шевелись давай, а то сдохнешь!

– Я не могу пошевелиться! – выдавил я в ответ.

Человек снова закричал:

– Вставай, я тебе говорю! Соберись и вставай.

– Не могу, – ответил я. – Я замёрз. Я замерзаю.

«Я говорю? – проскочила мысль. – Я могу говорить!»

– Ну, чего ждешь, чёрт возьми?!

Я попытался встать. Но у меня ничего не вышло. Тогда я истошно заорал:

– Помогите! Помогите!

– Да заткнись ты! – зашипел голос. – Заткнись, вставай и иди. Или я тебя сейчас убью!

Я попытался встать, но у меня ничего не получилось. Во мне вдруг проснулся ужас.

«Ну что же он медлит?» – подумал я и снова крикнул:

– Помогите!

Тут раздался ещё чей-то голос, явно изменённый аппаратурой:

– Что-то случилось?

В этот же момент появился слабый свет. Очень слабый, но после долгой тьмы этого света казалось вполне достаточно.

Я поднял голову. Дверь моей камеры оказалась раскрыта настежь, и там стоял человек. Высокий, с тростью в руке. Чёрная тень на фоне светлого прямоугольника распахнутой двери.

«Я поднял голову? – пронеслось в мозгу. – Я уже могу шевелиться!»

– Это что, такая дурная шутка? – недовольно произнёс он. – Вставай! Подойди сюда.

Он схватил меня за плечо и сделал какую-то инъекцию.

С трудом я встал и подошёл к нему. Я мог ходить! Силы необыкновенно быстро возвращались ко мне. Неуверенно, на нетвёрдых ногах, неверными шагами, но мог. Человек взял меня за плечи и отвёл в сторону. Затем он повернулся к тому, кто звал меня и заставлял идти. Это была тёмная размытая тень в противоположной стороне камеры. Фигура спросила:

– Ты поможешь ему?

– Затем и пришёл. Вот что, давайте-ка топать отсюда.

Мы вышли из камеры, прошли через тамбур, потом – через дверь, которая вела в коридор. В коридоре оказалось темно, только аварийное освещение и указатели со словом Exit. Тут, во тьме, уже бродило множество людей. Мы шли и шли. Достаточно быстро я практически восстановил двигательные способности.

Поднявшись по какой-то крутой железной лестнице и открыв со щелчком какую-то дверь, мы неожиданно оказались на улице. Там и остановились. За нами с лёгким щелчком захлопнулась какая-то створка. Я обернулся и обалдел: никакой двери позади уже не было, только одинаковые металлические плиты, которыми облицовано здание.

– Это тайный выход, – пояснил человек с тростью. Всё его лицо скрывалось под маской. – Снаружи им невозможно воспользоваться.

На улице стояла ночь, но для меня было светло. По небу едва заметно ползли чёрные облака. Они выделялись лишь тем, что закрывали звёзды. Город оказался погружён в полную тьму, лишь кое-где местами работала редкая энергонезависимая аварийная подсветка. Тьма полностью изменила внешний вид города. На моей памяти такого ещё не случалось. Ни малейшего ветерка. Даже если бы тучи вдруг расступились, светлее бы не стало. Очень тихо. Только вдалеке кто-то плакал женским голосом.

– Ну вот, – сказал человек, поигрывая тростью, – теперь можешь идти куда заблагорассудится. А мне пора.

Он ушёл за угол, а я отправился в противоположную сторону.

Я шёл по улице, не зная, зачем я иду и куда. Я просто шёл. Мне было всё равно, куда идти. В какой стороне находится дом, я не знал. Я даже не знал, в каком городе живу. Все называли его просто Городом. За всю жизнь я даже не мог перечислить города, в которых бывал, а о странах и говорить нечего. Их я считал по пальцам. «В какой стране я живу? – спрашивал я себя. – В стране? А что такое страна?» Я не находил ответа. «Это мне снится», – в очередной раз подумал я, внутренне усмехнувшись. Во сне мы не понимаем, что спим, а я знал, что это не сон. Это реальность. Реальность, которая отличается от всего того, что я знаю.

Тут я узнал улицу. Узнал место.

Вон там, чуть дальше, один из охраняемых входов на Свободную территорию «Лаун Дан». Я остановился, постоял несколько минут и направился к этому входу. На всякий случай огляделся по сторонам. Всё стало совсем тихо, даже отдалённого женского плача уже не слышалось.

Если моя гипотеза верна, то ничем существенным я тут не рисковал и ничего не терял.