Тренировки, о которых шла речь, в своё время мне настоятельно прописал шеф. А было так. Как-то после очередной проверки у медиков сэр Скиннер вызвал меня и сердито заявил:

– У вас, Тим, недостаточная физическая подготовка. При вашей работе это недопустимо.

Такое заключение шефа немало меня удивило. Надо сказать, что после глубоких модификаций, что провели медики, я не узнал своего тела. Стал похож на нечто среднее между микеланджеловским Давидом и недоделанным бодибилдером. Во мне пробудились склонности к опасным приключениям.

На реплику шефа я возразил, что регулярно хожу в спортзал, гоняю на байке, моя девушка натаскивает меня на всякий экстрим. Ещё по стенам, трубам и вышкам лазаю. На прокачку своего тела тоже не жалуюсь. Недавняя стычка с уличными хулиганами показала, что кое-что умею.

– Это всё не то, – отмахнулся шеф. – Вот я тут адрес написал. Завтра в девять, вместо своего спортзала пойдёте в «Кувалду» и пройдёте курс общей физической подготовки. Там как раз группу набирают. Не опаздывайте только.

Нас таких было пятьдесят курсантов. Все молодые, наглые и глупые. Помню первый раз, когда нас запустили в «Кувалду». Это не был спортзал в обычном понимании – больше походил на заводскую преисподнюю. Воздух гудел от шума всевозможных устройств, а стены покрывали царапины от разнообразного оружия. Нас, новичков, построили перед симулятором ближнего боя – стальной клеткой с проекторами. Эмулятор ландшафтов создавал любую локацию, на выбор. Старший инструктор, до предела начинённый имплантами мужик с голосом, похожим на скрежет тормозных колодок, бросил через плечо: «Здесь или станете оружием, или сломаетесь».

Перед началом занятий нам показали сцену финального экзаменационного боя, проходившего между другими, старшими, курсантами, с позывными Жнец и Нейра.

Эмулятор изображал участок города с бесшовным продолжением.

Первым вышел Жнец. Он тяжело ступал, экзоскелет его силовой брони[2] скрипел под нагрузкой. Правая рука трансформировалась в молот, левая – в ствол с дробящими зарядами. Сенсоры горели кроваво-алым, сканируя противника. Он был продуктом корпорации «Биотех», давно забывшей, где заканчивалась сталь и начиналась живая ткань.

Против него встала Нейра, наёмница в обтягивающем комбезе из карбона. Её оружием кроме стандартного набора были портативный нейрошокер и дрон «Летун», бесшумно паривший за спиной. Её цель – чип с данными, вживлённый в позвоночник Жнеца.

Первый удар нанёс Жнец. Его молот обрушился на стену, превратив кирпичи в труху. Нейра прыгнула в сторону, активировав магнитные ботинки, и скользнула по металлическому жёлобу. «Летун» выпустил тучу нанороботов – те жужжали, пытаясь найти слабые точки в броне. Жнец зарычал, переключив сенсоры на тепловизор. Дробящий заряд взорвался у ног Нейры, но она уже вскарабкалась на пожарную лестницу. Её пальцы ввели вирус через тактильный интерфейс Жнеца – на секунду его сенсоры погасли, но встроенный помощник перезагрузил систему.

В ответ Жнец выпустил град пуль. Нейра нырнула под грузовик с мёртвым двигателем, а дрон прикрыл её электромагнитным щитом. Искры полетели в лицо, воздух пропах горелой изоляцией. Она послала импульс через дрон – и Жнец застыл, его нейросвязи оказались парализованы. Но это была ловушка. Жнец, надрывая плоть, вручную активировал форсированный режим. Его экзоскелет ощетинился шипами. Молот превратился в плазменный клинок. Он разрубил грузовик, вынудив Нейру отступать к тупику.

Финал наступил внезапно. Нейра ввела себе энергетическую смесь. Её импланты гудели от перегрузки, но она успела прошипеть: «Спи спокойно, железяка». «Летун» врезался в грудь Жнеца, выпустив поток микроволнового излучения. На миг погасли неоновые огни, и Город замер. Жнец рухнул, разорвав дорожное покрытие под собой. Нейра, истекая кровью из-за разорванного импланта, вырвала чип из его позвоночника. Где-то завыли сирены корпоративной стражи. Она растворилась в тенях, оставив Жнеца дымиться под дождём.

А потом инструкторы взялись непосредственно за нас, и началось.

Первые дни слились в каше из боли и унижений. Инструктор выводил нас на плац под кислотным дождём. «Бегите, пока не лопнут лёгкие», – рычал он, и мы бежали, спотыкаясь о лужи с электролитом, пока у кого-нибудь не взрывался кардиостимулятор. Тогда инструктор стрелял в труп из встроенного дробовика, будто добивая саму идею слабости.

«Трупы» сразу же после выхода из симулятора отчислялись.

Скоро из пятидесяти осталось тридцать. Нас погрузили в сеть нейросимуляторов, где боль ощущалась сильнее и ярче, чем в реальности. Помню, как цифровые скорпионы выедали глаза, а за крик система награждала разрядом в двести вольт. Я научился стискивать зубы так, что хрустели челюсти. Слюна смешивалась с кровью, а боль становилась фоном. А главное – постоянный ужас. Здесь, если надо на кого-нибудь нагнать жути, самый верный способ – задействовать боязнь перед неизвестностью. Если кто-то сталкивается с необъяснимым явлением, автоматически возникает тот самый страх. И никаких вам препаратов, снимающих страх и подавляющих боль. Строгий запрет, при нарушении – немедленное отчисление.

Грэм, мой напарник, сгорел на втором этапе. Мы пробирались через вентиляционные шахты, ползали сквозь какие-то трубы, где стены были усеяны лезвиями. Он оступился, и лезвия срезали ему ногу по колено. Я попытался тащить его, но инструктор, наблюдавший через камеры, активировал систему «Очистка». С потолка вылетела раскалённая проволочная сеть, разрезавшая Грэма на аккуратные кубики, как сырое мясо. В тот день я вырвал себе биосенсор, который держал из страха, и заменил его чипом – блокиратором эмоций.

Мои импланты тогда ещё не откалибровали под боевые нагрузки. Нейрошунт жёг при каждом резком движении, будто в позвоночник вставили раскалённый гвоздь. Очередное задание – спарринг с голограммой мародёра. Не с той, что в симулякрах Центра: эта программа была слита с реальных боёв в зоне соприкосновения. Голограмма билась как одержимая, её кулаки оставляли синяки даже через бронекостюм. Я провалил три попытки подряд. Инструктор вырубил симуляцию и встал передо мной настолько близко, что его оптический сенсор упёрся мне в лоб.

«Думаешь, модификации тебя спасут? – прошипел он. – Не-а. Твоя левая рука – хлам. Сходи к техникам и перепрошей имплант сустава, а то руку в следующем бою оторвут».

Ночью, когда комплекс опустел, я вернулся. Включил симулятор на максимум и запер дверь. Голограммы атаковали волнами: бандиты с цепями, роботы-пауки с пилами вместо лап, тени из моих же страхов, которые нейросеть вытащила из кортикальных записей. К утру броня треснула на локте, а в правом глазу плавала кровавая пелена. Но я прошёл уровень.

Потом были «Бассейны» – не вода, а вязкий электрогель, накачанный стимуляторами боли. Там учили не дышать под током. Помню, как мышцы сводило судорогой, а датчики выжигали в мозгу картинки проваленных миссий. Инструктор орал, что, если замешкаюсь в геле дольше, чем на полторы минуты, нейроны начнут умирать. В четвёртый заход я выдержал две минуты. Вылез, сблёвывая желчью, но он кивнул: «Ладно. Сойдёт».

Самый ад начался в зале «Полигон». Нас кидали в лабиринт с ловушками, где стены стреляли дробью, а пол уходил в пропасть, если замедлял шаг. Мой напарник, рекрут с позывным Гран, сломал ногу на третьем уровне. Я тащил его на спине, уворачиваясь от шипующих лазеров, пока не свалился в финишную зону. Инструктор тогда впервые назвал меня не салагой, а Сойкой.

В другой день мы уже сражались друг с другом. Настоящая сталь с ингибиторами на лезвиях – убить нельзя, но боль оставалась настоящей. Мой противник, девчонка с нейронным имплантом, двигалась как торнадо. Она рассекла мне щёку ударом, прежде чем я нащупал слабину в её стиле: она всегда замахивалась на треть секунды дольше, чем нужно. Прижал её клинок к полу и вывел из строя ударом в диафрагму.

Последняя тренировка запомнилась особенно хорошо.

Тот день начался с запаха озона и раскалённого железа. «Реактор» – так мы называли камеру с импульсными излучателями. Не тренировка, а чистый экшен из старых фильмов про апокалипсис. Инструктор вкатил нам в кортикальные интерфейсы схему: «Удержать плацдарм. Двенадцать волн. Частота излучения – смертельная с четвёртой минуты. Не дать дронам захватить ядро».

Симулятор показывал, как платформа висела над пропастью, залитой фиолетовым светом. «Ядро» – шар из жидкого метала, пульсирующий, будто сердце. Наш бронекостюм подключили к системе обратной связи: каждый промах – удар током в солнечное сплетение. Наушники взвыли сиреной.

Первые дроны вынырнули из темноты – стая механических скорпионов с лезвиями вместо хвостов. Мой киберлокоть выдал сбой: вчерашний перегрев дал о себе знать. Пришлось рвать их голыми руками, вырывая аккумуляторы из брюшных панелей. Один вцепился в бедро, пробив броню. Боль, острая и яркая, как всегда, настоящая. Инструктор орал через общий канал: «Сойка, если умрёшь в симе – умрёшь наяву! Двигайся, болван!»

К четвёртой волне платформа раскалилась докрасна. Излучение начало прожигать кожу даже через защиту. Нас осталось двое: я и парень с модифицированными лёгкими, дышащий как паровоз. Он прикрывал мой фланг, пока я перезапускал подавленную нейросеть. Внезапно его броня среагировала на перегрузку – заклинило суставы. Дрон-ликвидатор вонзился ему в горло. Система зафиксировала «смерть», и платформа под ним рухнула в пропасть.

Дроны сменили тактику: теперь это были тени, проецируемые голограммами с реальных киборгов-убийц. Их удары оставляли не раны, но «боль» – нейроинтерфейс бомбардировал мозг сигналами, будто кости ломают по одной. На девятой волне я упал, выплюнув кровь. Излучение выжгло 30 % брони. В визоре замигало: «Критический уровень. Остановить тренировку?»

Но я помнил, как в самом начале моего тут жительства городской хулиган чуть не сломал мне шею. «Слабость – роскошь трупов», – вспомнил я слова моего первого инструктора, отрубив датчики боли через экстренный бэкдор. Встал, чувствуя, как немеют ступни.

Последний дрон был ростом с грузовик, гибрид танка и паука. Его ядро защищала силовая аура. Я рванул к «ядру» плацдарма, вырвав из него стержень энергопитания. Металл обжёг ладони, но это был единственный проводник. Всадил стержень в ауру монстра, замкнув цепь.

Импульсный разряд выжег все системы в радиусе десяти метров. Платформа рухнула, но задание было выполнено: дрон взорвался, не успев коснуться ядра.

Симуляция прекратилась.

Когда меня вытащили, инструктор молча протянул кружку с кофе:

– Ладно, сойдёт. Не ожидал, что выживешь. Рекомендована замена термостойкого покрытия на бронекостюме. Нейрошунт требует перекалибровки после экстремальных перегрузок. К бою готов. Выпей вот.

Я не ответил. Руки дрожали так, что кружка вывалилась и разбилась о пол.

А потом было выпускное испытание, которое я вообще никогда не забуду. Все называли его «обтёской». Никаких парадов, торжественных речей и белых перчаток – только рёв сирен и запах перегретого металла. Когда меня втолкнули в симулятор, ещё верил, что чипы для взлома, пара модифицированных суставов и полученный за время обучения опыт сделают меня королём этой бойни. А уж на симуляторе я покажу высший класс. Наивный идиот.

К финалу я уже не чувствовал запаха горелой плоти – своей или чужой. Испытание бросило меня в подземные резервуары, куда корпорации сбрасывали неудачников. Там, среди ржавых труб и воплей, что звучали как помехи дешёвого радио, я встретил её – женщину с кожей, покрытой анимированными татушками. Её руки были сильны, будто стальные клещи. «Ты – биомусор», – шипела она, пробивая мою броню. Я одним ударом распорол ей грудь, вырвал процессор, и глаза её погасли. Запомнился последний кадр, что она успела передать мне: лицо ребёнка, которого она когда-то носила в утробе, будучи живой женщиной.

Только я выполз на поверхность, инструктор уже ждал. Его дробовик упёрся мне в лоб, но вместо выстрела он сказал:

– Ничего, Сойка, можешь. Теперь ты – удар, а не рука.

Из пятидесяти курсантов жетоны оперативников получили только двенадцать. Когда мне вручали титановый жетон с выгравированным номером и позывным Сойка, инструктор пробурчал:

– Ты выжил только потому, что был упрям, как ржавый болт. В той же пустыне это либо убьёт тебя, либо спасёт. Тебе рекомендовано повышение категории. Импланты успешно синхронизированы с боевыми протоколами. Вот там, в пустыне, всё и увидишь.

Я не поблагодарил. Он не ошибся. Я увидел всё.

Прошло время, но память – странная штука: некоторые воспоминания делаются только ярче. С тех пор запахи озона и раскалённого железа начали сниться мне по ночам. А иногда, проходя мимо зеркал в каком-нибудь пафосном офисе, я ловил своё отражение: будто стальные сухожилия на шее, глаза как тепловизоры и шрам на щеке. «Кувалда» не оставила во мне человека – только живое оружие с мыслями и памятью.