Экипаж боевого вертолёта Ми-24 из 2-й оаэ САПО: командир капитан А. А. Филясов (второй слева) и борттехник А. Е. Поляничко (первый слева), март 1982 г.

Из боевого донесения заместителя руководителя операции «Талукан-82» подполковника Романова в опергруппу ГУПВ:

«20 марта 1982 года, в 8 часов 42 минуты по местному времени, при выполнении боевой задачи по огневой поддержке боевых действий наземных подразделений в районе перевала Сарайсанг, в десяти километрах севернее города Талукана, на высоте 800 метров при очередном, третьем, заходе на бомбометание боевиками был обстрелян вертолёт Ми-24 в. Командир экипажа – капитан Александр Александрович Филясов, старший лётчик-штурман – подполковник Сергей Петрович Лоскутов, борттехник – старший лейтенант Анатолий Егорович Поляничко. В результате попадания в вертолёт шести пуль из автоматов и ДШК произошла резкая разгерметизация кабины, повреждена автоматика и системы управления вертолётом. Экипаж получил ушибы различной степени тяжести. Командир вертолёта ранен в правую руку, за вертолётом потянулся шлейф дыма, и он со снижением пошёл к земле…»

О возврате на базовый аэродром Пяндж не могло быть и речи. Расстояние до границы – 80 километров, а шлейф белёсого дыма за вертолётом усиливается. Его видно даже из кабины лётчика-штурмана при разворотах и кренах. И в кабине появился едкий дым, запахло гарью и пластмассой. Надо срочно садиться. Решили идти на ближайшую посадочную площадку, где сейчас базируется наше пограничное подразделение. В пяти километрах северо-западнее Талукана.

Над городом рваная низкая облачность и местами сильный приземный туман. Вокруг города – сплошная кишлачная застройка, так называемая «зелёнка». И о том, чтобы сбросить две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы с высоты 300 метров, тоже не могло быть и речи. Себя можно поразить и людей нечаянно убить. Везде поля, дома и строения. Поздно хватился. После разворота в сторону Талукана снизились до 150 метров. Сделали полукруг. Искали свою пограничную мотомангруппу и площадку. Не нашли. Выбрали свободную от построек и деревьев площадку впереди по курсу, вдоль пыльной полевой дороги. Совместными усилиями благополучно посадили вертолёт.

Борттехник старший лейтенант Поляничко протиснулся в кабину командира и выключил двигатели. Винты ещё не остановились, а он уже переносным пенным огнетушителем залил служебный отсек в хвостовой балке

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка вертолёта. Потушил возгорание. Кстати, потом выяснилось, что возгорание началось с промасленного ватного чехла, которым закрывают кабину вертолёта на стоянке в зимнее время года. Чехол лежал аккуратно свёрнутым в хвостовом отсеке, и в него попало несколько трассирующих зажигательных пуль. Он загорелся и сильно дымил, раздуваемый ветром из-за разгерметизированной кабины и пробитой хвостовой балки вертолёта. А уж потом стали дымить и издавать резкий, противный запах краска и толстые жгуты электропроводки. В наличии при боевом вылете ватного чехла в хвостовом отсеке вертолёта потом обвинят борттехника. Как будто бы в других вертолётах было не так же.

Когда винты вертолёта остановились, Лоскутов отжал красную аварийную ручку и с силой поднял дверку своей кабины. Свежий прохладный воздух ударил в голову сильной струёй, и голова закружилась. Как было в училище после долгого вращения на лопинге[12]. Собравшись с силами, Сергей с трудом вылез из кабины и на ватных, непослушных ногах подошёл к двери командира. Дверь не открывалась. А забраться вверх по подножкам и посмотреть в окно, что там с командиром, сил уже явно не было. Пошатываясь, я пошёл к распахнутой двери грузовой кабины. Толя Поляничко, весь в белой пене и в крови, заканчивал тушить задний отсек хвостовой балки. Потом выяснилось, что он ещё в воздухе пытался перевязать руку командира. Рядом с вертолётом валялся весь в пене дымящий и пробитый зажигательными пулями злополучный ватный чехол. С большими прожжёнными дырами, до сих

пор дымящимися обгорелыми ватными краями вокруг рваных пулевых пробоин.

– Толя, что с командиром?

– Ранен он в правую руку, товарищ подполковник. Рукав набух от крови, рука совсем не работает. Сбегаю и посмотрю. Вы сами-то как? Что-то сильно бледные, и на лбу у вас кровь и рана.

– Да вроде бы цел. Всё на месте. Только головой здорово припечатало к прицелу. Голова как с большого похмелья болит. И левое колено ломит. Задел за что-то при падении. Я же отстегнулся от парашюта при прицеливании.

– Ну вы даёте! Да вы же нам только что жизнь спасли. Посадка эта у вас на дорогу здорово получилась. Я и не думал, что будете садиться на пыльную дорогу. Раздувать пы-люку минут десять пришлось. С третьей попытки пыль еле-еле пробили.

– Толя, так другого ровного места просто не было.

Борттехник запрыгнул в грузовую кабину, шустро пролез в кабину командира через своё сиденье и изнутри открыл дверь его кабины. Снял с головы командира шлемофон. Лоскутов медленно взобрался на ступеньки-подножки. Командир был бледен, стонал. Откинулся головой на подголовник сиденья, глаза закрыты. Не шевелился и на наше присутствие не реагировал. Как будто без сознания, не слышит и не видит нас. Правый рукав набух, весь в крови. На полу кабины лужа крови.

С трудом мы вдвоём с борттехником вытащили капитана Филясова из кабины. Вернее, поэтапно вытаскивали: сначала из кресла до двери кабины. Потом тащили, упирались изо всех сил и чуть не уронили его перед самой землёй. Тяжеловат оказался обмякший командир. Высота-то кабины солидная, метра полтора точно будет от уровня земли. Сам он

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка двигаться не смог, на глазах терял силы. Положили его вначале на песчаную землю. Правый рукав комбинезона давно набух от крови, кровь ручьём полилась. Рука висит плетью. Сняли с него бронежилет и лётную куртку, разрезали военную рубашку. Кровь сочится и вытекает из нескольких рваных ран выше локтя правой руки и из плеча. Командир глухо стонет от боли, но держится.

Достали аптечку. Разорвали два пакета с ватой и наложили её на раненую руку, от локтя до плеча. Забинтовали руку, намотав три пакета бинтов. А кровь всё равно проступает сквозь бинты. Мы с борттехником тоже сильно перемазались в крови. А смыть её просто нечем. Как мы узнали позже, большая кровопотеря получилась из-за пули с нарушенной центровкой. Эта чёртова пуля «распахала» всю руку командира, от локтя до плеча. Из последних сил перенесли мы его в тень вертолёта и положили на тот самый простреленный и прожжённый, мокрый от пены чехол. И сами без сил легли рядом на этот чехол.

И вдруг мы сначала слышим гул двигателей, затем видим, как на большой скорости по дороге, сзади нас, поднимая облака мощной пыли, несутся два бронетранспортёра. Под сердцем защемило. Неужели бандиты? Где автоматы? Лоскутов напрягся:

– Толя, быстро за «калашами». Будем отстреливаться.

Оба быстро сбегали в свои кабины за короткими десантными автоматами с двумя рожками патронов. Передёрнули затворы. Пистолеты из нагрудных карманов тоже достали. Приготовились. Очень пожалели в этот момент, что на вертолёте нет гранат. Залегли с разных сторон за камни, неподалёку от вертолёта.

Подъезжают один за другим два камуфлированных БТР с десантом наверху. Без опознавательных знаков. С брони лихо, по-спортивному спрыгивают на землю молодые ребята,

явно славянской внешности. Шесть человек. В камуфляже и в зелёных «банданах». Быстро окружили вертолёт.

– Экипаж, лётчики, где вы? Выходите, мы свои. Не стреляйте. Свои, пограничники.

Нам понятно, кричат по-русски. Отлегло немного. Похоже, не обман. Сергей сразу вспомнил дела, учинённые «борцами за веру» над двумя захваченными пограничниками. Это было в Тахта-Базарском погранотряде. Лоскутов сам видел изуродованные трупы. Ребят пытали. Выкололи глаза, отрезали уши, вспороли животы. Даже в Средневековье такие зверства были редкостью.

На втором БТР оказался заместитель руководителя операции – начальник Пянджского погранотряда подполковник Юрий Васильевич Романов. Широкий в плечах и заметно выше всех своих молодых ребят, он спрыгнул с бронетранспортёра всё-таки не так легко, как эта его молодёжь.

Первым вышел из укрытия Анатолий Поляничко. БТР были к нему ближе, и он первым рассмотрел своих солдат. Лоскутов тоже узнал Романова и вышел из-за камней. Поставил «калаш» на предохранитель, накинул на плечо. Поздоровались, подошли к командиру вертолёта.

Романов спросил:

– Как самочувствие, командир?

Услышали тихий голос Филясова:

– Ничего хорошего, товарищ подполковник. Сильно болит и кровоточит рука. Кровь никак не останавливается. Слабость одолевает.

Романов деловито осмотрел и ощупал забинтованную нами и окровавленную руку, поправил сползающую повязку.

– Ничего страшного, командир. Сейчас подъедут наши доктора, и всё будет хорошо. Им такие раны не впервой обрабатывать.

И действительно, через пять минут по той же дороге подъехали врач и фельдшер на обычной санитарной машине, «буханке», как её называют лётчики. Сразу сделали командиру два укола, в плечо и в локоть. Сняли наши окровавленные бинты, обработали рану какой-то жидкостью. Умело наложили жгут, быстро и ловко сделали перевязку. И кровь уже не просочилась через их бинты. По команде подполковника Романова увезли капитана Филясова на перевязку в медсанчасть гарнизона «Талукан». Оттуда вызванным вертолётом в тот же час – в Душанбинский пограничный госпиталь. Это всё спасло нашему командиру жизнь.

С подполковником Романовым Лоскутов был уже знаком ранее как с начальником Пянджского погранотряда. Совсем недавно в штабе отряда проводил с ним и его замом по «войне» подполковником Соколовым часовое занятие по последним указаниям Матросова и применению авиации в боевых пограничных операциях.

Романов Юрий Васильевич – спокойный, доброжелательный, внешне всегда уверенный в себе, улыбчивый начальник погранотряда. А ещё, как потом выяснилось, отличный рассказчик пограничных баек и анекдотов. Успел послужить на Камчатке и в Карелии. Окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. К нему тянулись офицеры и солдаты, его уважали за выдержку и оптимизм в самых тяжёлых боевых ситуациях. Всегда находил разумный выход из самых критических ситуаций. Был уважаем за умение принимать грамотные и взвешенные командирские решения, за уважительное отношение к подчинённым, за множественные случаи помощи простым солдатам и молодым офицерам в оформлении боевых документов и в решении их жилищных и отпускных проблем.

Особенно уважали его за участие в отправке погибших на родину и оформлении документов на них, за точность и правильность этого оформления. Именно Романов первым из всех начальников отрядов афганской границы стал писать в документах: «…погиб при ведении боевых действий в Афганистане». Хотя вызывал этим большое недовольство московского начальства и имел другие неприятности по службе.

Романов возле сбитого вертолёта первым и обратил внимание на мой рассечённый лоб и правый висок. В горячке боя и при вынужденной посадке я не чувствовал боли. И чуть ли уже не забыл, что при разгерметизации кабины и резких бросках вертолёта вверх-вниз меня сначала «припечатало» вверх, к фонарю кабины, а затем бросило вниз – к основанию бомбоприцела и педалям. Только уши были до сих пор ещё заложены и голова болела и гудела, как колокол или пустой котелок. Я был весь во власти только что совершённой вынужденной посадки, очень возбуждён и никак не мог успокоиться. В моей ударенной голове вертелась тогда одна-единственная мысль: «Каким таким чудным образом я, раскинув в стороны руки, летал рядом с вертолётом? Как я мог, лёжа без сознания в кабине вертолёта, возле педалей, одновременно увидеть самого себя же со стороны, парящим в воздухе рядом с вертолётом, с раскинутыми в стороны руками и ногами? И кто тот “Невидимка”, который мне сказал, что “мне ещё к ним рано, я будто бы ещё не всё в этом мире совершил”? Как всё это понимать и объяснить?»

Юрий Васильевич взял меня за рукав окровавленного и порванного комбинезона, дружески сказал мне:

– Сергей Петрович, у тебя сильный ушиб головы, рана и кровь на лбу и на правом виске. Пусть тебя осмотрит

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка доктор, и давай-ка лети вместе с ним и со своим командиром в госпиталь. Там проверят и подлечат твою побитую или пробитую от удара голову. Зафиксируют ранение. Пригодится в жизни.

Доктор ощупал голову. Несколько раз надавил двумя руками до боли на шишку на лбу и ссадину у виска, чем вызвал сильную боль в голове. Хотел было перевязать рану, но передумал, не решился из-за сложной перебинтовки головы. Придётся всю голову бинтовать. Подтвердил, что мне необходимо лететь с ним в госпиталь.

Это был тяжёлый выбор для Лоскутова. Оставить вертолёт без присмотра экипажа и охраны нельзя. Площадка находится в зоне досягаемости миномётного огня противника. До ночи во что бы то ни стало вертолёт надо перегнать на базу или выставить сильную охрану. Иначе «ду хи» подтянут миномёты и вертолёт сожгут. Без разрешения командира авиагруппы улетать из района вынужденной посадки без серьёзных на то причин тоже нельзя. Борттехник вертолёта Толя Поляничко тоже получил ушибы головы и был весь в крови, но ни в какой госпиталь без команды свыше лететь не собирался. Осматривал двигатели, боевые повреждения и хлопотал возле своей израненной и залитой кровью и пеной машины.

А Лоскутов сразу представил себе, что будет, попади он к врачам-эскулапам с травмой головы. Да ещё в Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь лётного состава в Москве. А именно там тогда ежегодно лётчики авиаотдела ГУПВ проходили врачебно-лётную комиссию. Им, этим эскулапам, достаточно лёгкой контузии – и с лётной работы спишут. И плакала тогда моя полковничья должность и интересная работа в опергруппе главка.

И Сергей отшутился:

– Надену я, Юрий Васильевич, вместо мехового шлемофона зелёную пограничную фуражку. И ничего не будет видно на моей разбитой голове. И, пока не заживёт, не сниму.

– Да дело не в этом, Сергей Петрович, видно или не видно. Ты сильно ударился головой о прицел, бледен, возбуждён. Наверняка получил сотрясение мозга. Я на таких ребят уже насмотрелся за эти два года. Всё равно нельзя тебе летать после такого удара головой. Надо прежде всего обследоваться, подлечиться.

Лоскутов опять отшутился:

– Юрий Васильевич, посмотри, пожалуйста, вот на этот меховой шлемофон с порезом и дыркой, который смягчил удары моей головы. Это он спас мою голову от раскалывания на части. – И серьёзно добавил: – Дождусь прибытия ремонтной бригады. А там, по прилёте на базу, если будет плохо, схожу в медсанчасть в Пяндже.

– Ну, тебе видней, ты сам себе командир. Приказать лететь в госпиталь я тебе не могу, – сказал Юрий Васильевич.

Подполковник Романов переписал состав нашего экипажа, нашу боевую задачу и причину вынужденной посадки. Осмотрел четыре пробоины в фюзеляже: две в балке и две в несущем винте вертолёта. Поговорил с экипажем, выставил усиленную охрану вертолёта и через десять-пятнадцать минут уехал на свой командный пункт вслед за санитарной машиной, на которой увезли нашего командира. Романову долго отлучаться с командного пункта было нельзя, он руководил всеми наземными пограничными подразделениями в операции по очистке зелёной зоны Та-лукана, в том числе и под перевалом Сарайсанг. Один бронетранспортёр с шестью солдатами на броне он оставил

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка для охраны вертолёта и пообещал прислать ещё один БТР после прибытия в гарнизон Талукан.

Уже через полчаса после вынужденной посадки Лоскутов и Поляничко узнали, что к нам вылетает вертолёт подполковника Шагалеева из Душанбе с инженерной бригадой на борту во главе с майором Журавлёвым. Этому вертолёту надо было где-то садиться. А единственная близкая и ровная площадка была там, где только что сел вертолёт старшего лейтенанта Кузьмичёва. И с разрешения-команды командира авиагруппы майора Мусаева Лоскутов улетел с экипажем Сергея Кузьмичёва в Пяндж. Сбитый вертолёт в тот же день был осмотрен, заменены пробитые блоки автоматики, заделаны дырки и проверены двигатели. А потом в ручном режиме, без автопилота, его перегнал в Пяндж прилетевший вместе с инженерами командир эскадрильи подполковник Шагалеев. Через два дня вертолёт перегонят из Пянджа на базовый аэродром в Душанбе для ремонта.

***

На следующее же утро прилетели из Московского в Пяндж генерал-майор Рохлов и подполковник Махов. Фирстов и Лоскутов их встретили на аэродроме. Доложили о происшествии. По горячим следам все вместе осмотрели боевые повреждения вертолёта капитана Филясова и занялись расследованием десятка повреждений других вертолётов и ранений экипажей авиагруппы майора Мусаева под Талуканом. Работали целый день.

После изучения материалов нашего лётного происшествия, прослушивания записей магнитофона и расшифровки плёнки «чёрного ящика» генерал Рохлов на разборе полётов 22 марта восемьдесят второго года в штабе 23-й

Душанбинской эскадрильи в присутствии Шагалеева, Мусаева и Журавлёва сделал неожиданно резкий и обвинительный вывод:

– Полёт экипажем капитана Филясова выполнялся ниже реальной безопасной высоты полёта. Из-за ранения командир вертолётом и экипажем не управлял. Лётчик-штурман, в нарушение инструкции экипажу, перед вынужденной посадкой не сбросил (на взрыв или невзрыв) две двухсотпятидесятикилограммовые бомбы.

То, что ни Филясов, ни Лоскутов сделать это своевременно физически никак не могли – сбросить эти две бомбы, – доказать невозможно. Мы оба были без сознания. Оправдываться тоже тогда не было ни сил, ни смысла. Было обидно, что во всём, по мнению генерала Рохлова, были виноваты только лётчики и командиры авиагрупп. Как в предыдущих боевых вылетах, так и в последнем случае с экипажем Филясова.

Генерал Рохлов никак не хотел принимать во внимание уже сказанное инспекторами Фирстовым, Маховым и Лоскутовым – их единое мнение. Оно подтверждено всеми экипажами авиагруппы майора Мусаева и офицерами разведотдела округа. Что местные боевики Талукана совсем недавно из центра страны получили более сотни новых крупнокалиберных и зенитных пулемётов: ДШК и ЗПУ И получили не только оружие и боеприпасы, но и подготовленных в Пакистане грамотных и метких стрелков. А нам нужно менять тактику полётов в этом опасном районе и, перед тем как посылать туда беззащитные, в смысле – без брони, вертолёты, необходимо по местам проведения будущих операций наносить мощные авиационные и артиллерийские удары, чтобы подавить систему ПВО, засады и другие огневые точки противника.

***

И только через три месяца, находясь в очередной командировке в Куфабе, от майора Владимира Мусаева я узнал, что произошло с нами на самом деле под Талуканом. Оказывается, кроме восьми пулевых пробоин, одна из которых разбила блок автоматики, вторая зацепила правую руку капитана Филясова, а две-три попали в ватный чехол и подожгли его, была ещё и одна дырка, не сразу обнаруженная пробоина борттехником вертолёта Толей Поляничко на месте нашей вынужденной посадки. Да эту пробоину с земли и не увидишь, а только забравшись на втулку несущего винта. Эта девятая пуля пробила главный редуктор вертолёта. Масло стало вытекать через эту пробоину, поэтому управление вертолётом стало тяжёлым, тугим, с запозданием на действия лётчиков органами управления, особенно при больших кренах. Ясно, что капитан Филясов с его перебитой правой рукой управлять таким вертолётом не смог. А я его, чтобы выровнять крены и тангаж по горизонту, ворочал двумя руками.

Майор Мусаев мне также рассказал:

– Прибывший после вашего, Сергей Петрович, отлёта на вертолёте капитана Кузьмичёва вертолёт подполковника Шагалеева из Душанбе привёз к месту вашей вынужденной посадки инженерно-ремонтную бригаду «скорой помощи» во главе с майором Владимиром Журавлёвым, капитаном Анатолием Волковым и с необходимым инструментом. Они провели тщательный осмотр повреждений кабины, фюзеляжа, винтов и двигателей вертолёта, обнаружили ещё одну пробоину в главном редукторе, примерно в его центре, или на середине уровня. А дальше – дело техники и опытных технарей. В пробоине метчиком они нарезали резьбу и вкрутили болт нужного диаметра. Залили в редуктор масло, и утечки не стало. Шагалеев сел на место командира вертолёта, и вместе с инженером Журавлёвым они пригнали вашу сбитую машину в Пяндж. Правда, через каждые пятнадцать минут они два раза приземлялись, и инженеры проверяли уровень масла и нагрев редуктора. Потом снова взлетали. Так благополучно добрались до Пянджа и сохранили для дальнейшей работы и полётов практически новый вертолёт.

– Володя, я об этом первый раз слышу. Но это хотя бы объясняет причины плохой управляемости вертолёта от моей ручки управления. А почему вы не доложили об этом на разборе этого полёта генералу Рохлову?

– Сергей Петрович, прошу и вас об этом тоже никому не говорить. А то опять на нас повесят десятки «нарушений мирных инструкций» и съедят окончательно и бесповоротно. И даже при этом не подавятся.

***

А с Серёжкой Лоскутовым после этой вынужденной посадки стали происходить чудеса и разительные перемены. Началось это ещё в той же командировке и продолжалось уже в Москве. В общем, хандрил и недужил я больше месяца. После перенесённых ударов головой о прицел и нервных стрессов стал я чувствовать себя превратно. Болела голова. Периодически наваливались апатия, общая слабость, бледность, депрессия. Ни с того ни с сего вдруг подскакивала температура выше тридцати восьми, вплоть до озноба и трясучки. Но я ходил на службу и не подавал виду, что мне тяжело. Такого со мной ещё никогда в жизни не бывало. Я понял, что мой здоровый организм, закалённый смолоду работой, походами и физическими нагрузками, борется с какой-то новой, непривычной болячкой. Хуже, чем при воспалении лёгких или тяжёлом ранении.

Особенно меня поначалу угнетало обвинение в «нарушении инструкции экипажу». Я за собой вины не чувствовал. Даже наоборот. Чётко знал, что спас машину и экипаж. Тогда я ещё не понимал, что такое состояние называется в военной медицине «посттравматический синдром». Это было новое явление и для большинства лётчиков погранвойск. Как психологический надлом или стресс. И посещало это тяжёлое душевное и физическое состояние практически всех лётчиков-афганцев: и раненых, и контуженных, и даже нераненых. Прежде всего – побывавших в авиационных авариях и катастрофах. Тех, кто был сбит и делал вынужденную посадку на территории Афганистана, особенно в зоне огня противника. Независимо, в горах или в пустынях. Кто насмотрелся на гибель и ранения десятков своих друзей. Кто перевозил в вертолётах и самолётах сотни своих раненых и погибших солдат и офицеров. Кто часто видел и участвовал в похоронах друзей и сослуживцев. Или несправедливо был обвинён в нарушениях этих самых «мирных» инструкций. Или был наказан за пробоины в вертолётах и за якобы «неграмотные» действия в воздухе и при посадках.

С первичным донесением и переговорами руководителя операции подполковника Романова с начальником опергруппы ГУПВ генерал-лейтенантом Карповым Лоскутов ознакомился уже после отпуска, спустя два месяца. В материалах оперативной группы ГУПВ в Москве. Ничего плохого про наш экипаж вертолёта Ми-24 капитана Филясо-ва там не говорилось. Наоборот, всё – как было на самом деле, но о восьми боевых пробоинах в вертолёте. И даже вывод был сделан как о благополучной вынужденной посадке, а в заключение – просьба о награждении экипажа государственными наградами.

Но с одним небольшим нюансом: что посадку вертолёта производил лётчик-штурман подполковник Лоскутов. На основании этого донесения и переговоров по аппарату СТС[13] генерала Карпова с руководителем операции подполковником Романовым в этот же день, подтвердивших, что посадку выполнил лётчик-штурман, этот случай в таком же виде и вошёл в «Особенности боевых действий авиации погранвойск в Афганистане за 1982 год». И это нетрудно проверить, подняв в архиве документы. Думаю, вывод этот, сделанный подполковником Романовым, правильный на основании увиденного им плохого состояния здоровья, большой потери крови и совершенно неработающей правой руки капитана Филясова. Он даже самостоятельно не смог двигаться. Мы с борттехником его вытащили из кабины и положили на чехол, как могли перевязали. А потом его с чехла десантники по команде врача подняли, положили на носилки и унесли в санитарку. Ну и из заключения врачей, наверное, тоже.

В дальнейшем Сергей Лоскутов неоднократно встречался с Юрием Васильевичем Романовым: на боевых операциях, совещаниях в Пянджском погранотряде и в опергруппе округа. Романов вскоре был назначен заместителем начальника опергруппы Среднеазиатского округа. В 1984 году поступил в Академию Генерального штаба Вооружённых сил СССР. После её окончания был заместителем и начальником штаба Северо-Западного погранокруга в Ленинграде, получил звание генерал-майора. С образованием Академии ФПС России в 1994 году был назначен начальником кафедры тактики и оперативного искусства погранвойск. Защитил кандидатскую и докторскую диссертации по афганским проблемам. В последнее время работал профессором своей же кафедры в Академии ФПС России.

Полковник Александр Александрович Филясов спустя много лет после этих мартовских событий восемьдесят второго, уже в мае 2005 года, по моей просьбе так вспоминает об этом нештатном случае, произошедшем под Талуканом:

«После подготовки вертолёта взлетели парами и вышли на высоте 1200 метров в район Талукана. Как ведущий пары я связался с землёй и получил целеуказание для нанесения удара по опорным пунктам боевиков в районе одного из мостов на реке, на окраине Талукана, у кишлака Сарайсанг. Там наши подразделения тесно соприкасались с противником. Да и мост надо было сохранить для дальнейшего прохода наших частей. Поэтому и удар можно было наносить только НУРСами. Ну и стрелково-пушечным вооружением. Боевики укрылись под мостом и на другом берегу реки, они обстреливали наших пограничников. Поэтому атаковать их пришлось заходом вдоль речки именно со стороны солнца. При этом выход и полёт на боевом курсе проходил над городом Талуканом.

В первом заходе мы дали залп ракетами по целеуказаниям командира десантной заставы, окопавшейся с “нашей” стороны реки. Получили подтверждение, что не промахнулись. При выходе на боевой курс для бомбометания в следующем заходе я почувствовал взрыв в кабине. Сильно тряхнуло вертолёт вверх-вниз. Признаков повреждений сперва я не обнаружил. Сильно болела правая рука. Её ломило, как от удара дубиной, да из правого рукава комбинезона торчали клочки оборванных ниток. Я пошёл на разворот для повторной атаки, когда борттехник Толя Поляничко постучал меня по плечу и показал кое-что. Над головой в блистере зияла дыра с кулак, а в полу кабины – рваное пулевое отверстие, «розочка». Только тогда я почувствовал, что у меня мокрая от крови правая ладонь, нет сил в руке, и ощутил сильное

11. Наградой пусть будет жизнь головокружение. После этого до меня дошло, что я получил пулю в правую руку.

Лётчик-штурман не был подготовлен к сложным посадкам на подобранные с воздуха площадки. Да и я мог потерять сознание. И мы приняли решение сесть на площадку в нашем гарнизоне “Талукан”. Спасибо лётчику-штурману, что на посадочной прямой он постоянно диктовал мне скорость и высоту полёта. Посадка прошла успешно. Мы выключили двигатели. Однако сам открыть кабину и вылезти из вертолёта я уже не смог…»

Воспоминания генерал-майора Филясова совершенно точно характеризуют напряжённую боевую ситуацию тех дней. И Сергей Лоскутов это прекрасно помнил, потому что в момент попадания снарядов по вертолёту он прицеливался по заданной цели. По позиции ДШК на господствующей высоте, на той стороне реки, за мостом. А спустя несколько дней в Душанбе многократно просматривал материалы служебного расследования. И вместе с командованием части и членами комиссии несколько раз мы прослушали магнитофонную плёнку этого полёта. И я даже засёк время от момента получения пробоин, зависания вертолёта над площадкой, трёх попыток раздувания песка и пыли до выключения двигателей – 12 минут 40 секунд. И за это время нет ни одного слова со стороны командира вертолёта. Только наши разговоры-диалоги с борттехником Толей Поляничко и командиром вертолёта Ми-8 капитаном Кузьмичёвым.

Хорошо помнил ещё и потому, что уже более двух лет он, Лоскутов, решал сложную для себя штурманскую задачу: как полностью использовать заложенные в конструкции навигационные и боевые возможности боевого вертолёта Ми-24в при бомбометании на малых и предельно малых высотах. Дело в том, что в кабине лётчика-штурмана Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка в качестве прицела для стрельбы из пулемёта и для бомбометания стояла коллиматорная прицельная станция КПС-53АВ. Но она пока использовалась лётным составом авиачастей погранвойск как обыкновенный оптический визир. Из-за чего, ясное дело, точность стрельбы и бомбометания была значительно хуже.

А на этом, в то время новом для нас, боевом вертолёте Ми-24в был конструктивно предусмотрен автоматический режим сброса бомб. После наведения штурманом перекрестия на цель и включения им режима «счисление» лётчик обязан был выполнить боковую наводку по директорной стрелке своего пилотажного прибора, довернув на цель. Одновременно автоматически вычислялись текущая дальность до цели и угол прицеливания. За пять секунд до сброса в наушники лётчиков выдаются два коротких звуковых и световых сигнала. Затем за три секунды до сброса выдаются сигнал предупреждения сброса и короткий звуковой и световой сигнал. При нажатой кнопке «бомбы» происходит автоматический сброс бомб.

Именно так на учебном тренажёре и на полигоне нас учили армейские инструкторы в Липецком и Воронежском учебных центрах ВВС в июле – августе восьмидесятого. И там у нас на тренажёре всё прекрасно получалось. Но в Афганистане, на реальном боевом вертолёте, ни у Лоскутова, ни у других экипажей вертолётов погранвойск этого не происходило. При всех четырнадцати бомбометаниях Лоскутова на этом типе вертолёта до этого боевого вылета под Талуканом двойного звукового сигнала он в наушниках так и не услышал ни разу. Приходилось делать «холостой проход» и в следующем заходе сбрасывать обе бомбы в ручном режиме, старым дедовским способом: нажатием кнопки сброса при совмещении угла визирования с углом прицеливания в прицеле.

Через несколько лет грамотные и опытные вертолётчики из Центра армейской авиации ВВС «Торжок» популярно объяснят Сергею Лоскутову причины наших неудач. Да и однокашник Лоскутова по училищу полковник Геннадий Чигин-цев, главный штурман ВВС 40-й армии в Кабуле, подробно расскажет, почему так происходило. Во-первых, на наших пограничных вертолётах планировался, но к тому времени ещё не был поставлен лазерный дальномер. Поэтому дальность до цели надо было устанавливать вручную. Чего мы вначале и не делали. Мы-то в период освоения вертолёта Ми-24в в Душанбинской части наивно думали, что дальномеры у нас на вертолётах стоят. Во-вторых, подстилающая поверхность нашего района боевых полётов в Афганистане была не ровной, а крайне переменной: высокие горы – и сразу глубокие ущелья. И эти большие и резкие перепады высот приводили к постоянным сбоям в работе режима счисления и автоматики прицела.

И ещё Лоскутов тогда подумал: «Может, не очень корректно было говорить о неготовности лётчика-штурмана, то есть меня лично. К тому времени с 1976 года только на вертолёте Ми-8 в качестве лётчика-штурмана мой налёт составлял уже больше тысячи часов. И, в соответствии с записями в моей лётной книжке, с момента переучивания в июле 1980 года до этой “вынужденной посадки” я уже имел налёт на вертолёте Ми-24 в качестве лётчика-штурмана более ста двадцати часов. В том числе восемь проверок техники пилотирования для допусков к полётам в различных условиях. Проверки были сделаны начиная от армейского инструктора в учебном центре Воронежа, заканчивая начальником авиации погранвойск генералом Рохловым и старшим инспектором-лётчиком по боевым вертолётам полковником Антиповым. И все оценки в этих проверках за выполнение

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка элементов – заход на посадку и посадка – были не менее четырёх баллов».

Но, в конце концов, все люди имеют право на собственное мнение, и это в общем-то нормальное явление. Поэтому вслух ни возмущаться, ни опровергать этот тезис Лоскутов не стал. Но он был наивен и недооценивал народную молву. Именно после этой первой боевой командировки остряками и шутниками Пянджской авиагруппы и был сочинён анекдот: что прибывший из Москвы инспектор сам не умеет бомбить с боевого вертолёта Ми-24 в. Два раза «прохолостил».

Когда Лоскутов узнал об этом анекдоте, он вначале вместе со всеми посмеялся. А затем задумался: почему это он вдруг не умеет? Если больше чем с десятью экипажами он уже бомбил и примерно столько же экипажей проверял на умение и учил бомбить с Ми-24, значит, кто-то по незнанию его «холостые проходы» и желание полностью использовать заложенные конструкторами боевые возможности прицела нового вертолёта принял за неумение бомбить. Пришлось собрать старших штурманов полков, штурманов эскадрилий и звеньев и ещё раз объяснить им суть дела по освоению автоматического сброса бомб с этого вертолёта и потребовать от них разобраться в этом вопросе, чтобы полностью использовать заложенные в конструкции боевые возможности вертолёта Ми-24в.

И ещё один очень важный момент. В воздухе, после того как мы очухались от сильной встряски в момент разгерметизации и бросков вертолёта вверх-вниз. Когда Лоскутов оклемался от ударов об остекление кабины затылком и лбом о прицел, борттехник старший лейтенант Поляничко и вклинился в разговор речевого информатора об отказах управления вертолётом и всего оборудования. Он, борттехник,

пытаясь перекричать бесстрастный и противный женский голос речевого информатора, доложил Лоскутову вначале о пробоине величиной с кулак в блистере кабины над головой командира, а затем и о ранении командира в правую руку. Вероятнее всего, именно в этот момент борттехник и забыл вернуть тумблер переключения СПУ-радио на своём щитке управления в положение СПУ

Нашего борттехника что-то сильно отвлекло: скорее всего, это были пробоины в кабине и ранение командира вертолёта. Поэтому всё, что говорил экипаж между собой по внутреннему переговорному устройству, напрямую пошло в прямой эфир. И слышали наш аварийный заход на посадку все наши семь экипажей, что были в воздухе, в том числе и генерал Рохлов. Да и ликующие от попадания в вертолёт бандиты, конечно, тоже слышали и рвались к месту нашей вынужденной посадки.

При поиске посадочной площадки, на снижении при заходе на посадку и на самой посадочной прямой Лоскутов вначале чувствовал, что командир вертолёта придерживает машину педалями и сдерживает левой ручкой «шаг-газ» моё энергичное снижение оборотов несущего винта. Но совершенно не работает правой рукой – ручкой управления по курсу, крену и тангажу. Неслышно было и голоса командира в процессе всего захода и самой посадки. Это было очень неприятно и неестественно, словно его не было на борту. Непривычная, пугающая тишина и пустота…

Это же было подмечено и на земле после прослушивания записи радиообмена и просмотра плёнки САРПП[14] нашего полёта. Было подмечено всеми инспекторами несколько раз. Так как голоса командира по СПУ не было слышно

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка вообще, а крены даже на посадочной прямой то в одну, то в другую сторону достигали двадцати пяти – тридцати градусов. И даже несколько раз крен доходил до сорока градусов. Это означало только то, что он, лётчик-штурман, всё время запаздывал убирать крены и своевременно выравнивать вертолёт. Такое тогда впечатление сложилось, что посадка выполнялась без автопилота, в ручном режиме. Кстати, по пленке САРП, время, прошедшее от момента попадания снарядов в вертолёт до его посадки, то есть до выключения двигателей, составило 12 минут 40 секунд.

А Лоскутову к тому времени точно было известно, что любой опытный лётчик, каким тогда был уже капитан Александр Филясов, да и не раненный в правую руку командир вертолёта, никогда бы таких кренов при заходе на посадку не допустил. Конечно, на исправном вертолёте при заходе даже на вынужденную посадку. Значит, правой рукой командир вертолёта просто не работал. Не мог он ей работать. Руки он не чувствовал из-за большой потери крови. Не было даже сил, чтобы нажать кнопку связи на ручке управления и дать команду экипажу. Или связь от него была заблокирована переключением тумблера СПУ-радио, оставленного борттехником в положении «Радио».

Примерно такие же выводы сделала и группа расследования во главе с генералом Рохловым. Однако закончился полёт тогда благополучно. Разбираться в причинах и деталях произошедшего под Сарайсангом с вертолётом Филясова глубже никто не стал, да и некогда было. Кроме этого случая в течение недели в Пяндже было ещё больше десятка подобных ситуаций.

Всё видевший и слышавший по радиосвязи ведомый экипаж старшего лейтенанта Сергея Кузьмичёва первым увидел и подсказал нам, что мы сильно дымим. Специально отстал

от основной авиагруппы, получившей команду руководителя полётов на возврат на базу. Он же и прикрывал нас при заходе на выбранную площадку, барражировал над нами сверху. После нашей посадки снова забрался на высоту 1500 метров и доложил руководителю полётов на СКП в Пяндж о нашей удачной вынужденной посадке и наши координаты. Затем подсел рядом с нами на единственный пятачок к нам на выручку. И с экипажем Кузьмичёва потом Сергей Лоскутов с разрешения руководителя полётов авиагруппы майора Мусаева и улетел в Пяндж.

Экипаж старшего лейтенанта Сергея Кузьмичёва ещё 17 марта в этом же районе под Талуканом и тоже при нанесении авиаудара получил четыре пробоины в вертолёте Ми-8. Был пробит топливный провод, а экипаж Кузьмичёва на обратном пути к базе вовремя обнаружил утечку топлива. Он тоже произвёл вынужденную посадку – прямо в поле, в тридцати километрах севернее Талукана. Подсевшие рядом экипажи вертолётов помогли заменить пробитый трубопровод и устранить утечку. Вертолёт с экипажем Кузьмичёва самостоятельно перелетел на базу. Спустя несколько месяцев Лоскутов узнает, что за грамотные действия в аварийной ситуации, за удачную вынужденную посадку и за участие в спасении экипажа капитана Филясова уже капитан Кузьмичёв был награждён медалью «За боевые заслуги».

Из всех лётчиков самым «невезучим» оказался подполковник Лоскутов. Награждён был даже борттехник Толя Поляничко медалью «За отвагу». Самому Лоскутову как-то неловко было об этом говорить, но вместо добрых слов за удачную вынужденную посадку с «лёгкой руки» генерала Рохлова ему был надолго прилеплен ярлык «нарушителя инструкции экипажу» – за две несброшенные двухсотпятидесятикилограммовые бомбы перед вынужденной посадкой. И почему-то

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка кое-кто в авиаотделе главка упорно это обсуждал и муссировал с отрицательной стороны: нарушитель Лоскутов, и всё тут.

Это как в том старом армейском анекдоте про шубу. Никто точно не знал, то ли поручик украл, то ли у поручика украли шубу, но в глазах офицерского коллектива полка он был виноват. И всё тут. Так и здесь, суть дела знали только три человека – экипаж. Остальные пользовались слухами и домыслами, в меру полученной информации и исходя из собственного боевого опыта.

Но даже спустя много лет после этих событий Лоскутов не обижался на командующего авиацией погранвойск генерала Рохлова. Просто по-человечески понимал его. Да и нарушения инструкции у нас были, но не в них было дело. Ибо давно известно, что победителей на войне не судят и не наказывают, а награждают.

А дело было в том, что генерал Рохлов, находясь в это время с нами в боевой командировке в Афганистане, не мог признать, что многочисленные боевые повреждения наших вертолётов происходят не только из-за увеличения количества ЗПУ и ДШК в этом районе, но и по вине экипажей вертолётов. Это автоматически означало бы, что вину за эти боевые потери, аварии и многочисленные повреждения вертолётов надо было взять на себя тоже. А на это не каждый решится. Даже уважаемый всеми, в том числе и Лоскутовым, генерал Рохлов.

Почему же генерал Рохлов не мог признать эти явные факты и очевидные проблемы? Столь опытный вертолётчик и боевой генерал, он, бесспорно, понимал, что нас, как птенцов из рогатки, сбивают хорошо подготовленные и замаскированные стрелки ДШК и ЗПУ с земли. Ответ здесь очень даже непростой. В это время генерал защищал и самого себя,

и своих лётчиков. Но прежде всего – свои права как командующего, надёжность своей позиции, своих стратегических возможностей, которые ослабить и потерять можно было в глазах начальника войск генерала армии Матросова и его заместителей в один миг.

Мы можем только догадываться, какие бури и шторма вращались и крутились тогда над головой генерала Рохло-ва. Резкая критика на совещаниях у начальника погранвойск и председателя КГБ СССР, на личных аудиенциях у них в кабинетах, а особенно при частых докладах этим руководителям о многочисленных боевых повреждениях, авариях и катастрофах вертолётов. Но генерал Рохлов эти темы ни с кем из своих подчинённых не обсуждал. Однако собака была зарыта именно там. Его, Рохлова, критиковали всевозможные пограничные и комитетские начальники за аварии и катастрофы экипажей вертолётов «в хвост и в гриву». Это собственные слова генерала, сказанные им Лоскутову в одной из совместных командировок в Афганистан.

К тому же Лоскутов собственными ушами несколько раз слышал, как его, генерала Рохлова, даже обвиняли в неготовности авиации погранвойск к Афганской войне, а также во всех катастрофах, авариях и недостатках авиации при ведении маленьких приграничных операций на севере Афганистана ещё в неофициальный, начальный период войны – до января восемьдесят второго. Хотя никто не сделал больше, чем этот боевой генерал, для этой самой подготовки лётного состава, в том числе в горах Памира при обучении лётчиков посадкам на высокогорные площадки, при освоении вооружения вертолётов и при замене поршневой авиатехники в частях турбовинтовой и реактивной. Этим Рохлов тоже занимался постоянно. И совсем не случайно Лоскутов не однажды слышал на совещаниях в опергруппе

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка главка стандартную обвинительную фразу в сторону авиации: «До чего же вы, “сталинские соколы”, докатились, что даже безграмотные моджахеды и средневековые афганские дехкане всё чаще поражают ваши суперсовременные вертолёты. Сбивают они вас из своих примитивных ружей прошлого века. Из английских “буров”[15] даже в вертолёты попадают».

Слова эти, резко обвинительные, произносили не простые офицеры, с которыми можно было бы поспорить, что-то им объяснить и доказать. Это громко объявлял первый заместитель начальника пограничных войск генерал-лейтенант Вертелко. Он в это время был официальным куратором авиации. И ему усердно и почти постоянно поддакивал начальник опергруппы главка генерал-лейтенант Карпов, который был помощником начальника погранвойск по специальным вопросам – по войне в Афганистане.

А это были обидные и незаслуженные слова для лётчиков. Слова больших начальников, явно не понимавших беззащитность вертолётов перед хорошо организованной и сильной ПВО противника. Но в полемику с ними никто тогда не вступал. И лётчиков никто не защищал. И к этому постепенно все начальники стали привыкать. Будто сами лётчики при выполнении боевых полётов виноваты в дырках в своих вертолётах от пуль и снарядов боевиков. И это неграмотное и безответственное отношение больших начальников к серьёзному противнику ещё не однажды нам аукнется в будущем.

К тому же тогда наше государство официально не признавало, что в Афганистане мы ведём войну. Эти события,

по тогдашней терминологии, были всего лишь «оказанием мирной интернациональной помощи дружественному афганскому народу». А помощь и война, как известно, имеют существенную разницу. И командование погранвойск, и руководство КГБ СССР до начала 1982 года все предложения генерала Рохлова по улучшению дел, увеличению штатов, наращиванию усилий и обеспечению авиачастей на границе с Афганистаном оставляли без ответа. Обходились общими директивами и указаниями. Пытались обойтись малой кровью и малыми финансами.

Вокруг боевых действий погранвойск в Афганистане, в том числе и их авиации, в то время была большая завеса секретности. Официально лётчики границы также не участвовали в Афганской войне: не летали и не воевали. Но при этом привозили боевые пробоины и теряли вертолёты, совершали вынужденные посадки на той стороне границы, получали ранения и погибали. Официально – пограничные войска КГБ СССР только усиливали охрану государственной границы СССР с Афганистаном. Конечно же, базируясь на нашей советской территории. И даже одеты были пограничники на той стороне «речки» в камуфлированную военную форму с армейскими опознавательными знаками, в которую их переодевали перед вводом на ту сторону границы.

А спустя несколько месяцев в Москве на очередных переговорах начальника погранвойск с руководителем пограничной боевой операции произошла развязка этой интриги. Разговор начал заместитель начальника опергруппы главка полковник Кириллов, который, естественно, читал текст переговоров полковника Романова с генерал-лейтенантом Карповым о сбитом вертолёте капитана Филясова и Лоскутова. Кириллов в это время уже знал наше мнение со слов

Вертолёт. Хроника Афганской войны. Часть 2. Первая боевая командировка самого Романова, да и Лоскутова тоже. И задал он тогда при всех присутствующих генералу Рохлову неожиданный и неприятный вопрос:

– Николай Алексеевич, почему всё-таки за удачную вынужденную посадку под Талуканом не был награждён подполковник Лоскутов? Ведь это он посадил вертолёт, и в это время он ещё состоял в штатах авиаотдела. Я поинтересовался в Душанбе – у Шагалеева и Мусаева, в Пяндже – у Романова и даже лично прослушал плёнку из «чёрного ящика» той самой вынужденной посадки вертолёта Ми-24.

Генерал Рохлов ответил тогда Кириллову так:

– Уже поздно ворошить старое. А наградой для него пусть будет жизнь.

Присутствовавший при этом разговоре Лоскутов поразмышлял немного и сразу согласился:

– И на том спасибо, товарищ генерал. Я жив, здоров. Удачно выкарабкался из очередной афганской передряги. А больше мне ничего от вас и не надо. Не за награды я служу, в конце-то концов.

Информация к размышлению. Результаты работы авиагруппы из двенадцати вертолётов в операции «Талу-кан» за восемь дней, с 17 по 25 марта 1982 года. С Пянджа и Московского было выполнено 357 полётов, из них 122 – боевых вылета с общим временем 188 часов. В операции экипажами израсходовано 166 авиабомб, 3905 неуправляемых ракет, 1240 патронов калибра 12,7 мм, десантировано 1079 десантников и доставлено 102 тонны груза. При этом уничтожено 168 бандитов, 14 опорных пунктов, пять складов с оружием и боеприпасами, два ДШК. И были продырявлены практически все вертолёты авиагруппы.

Подбил в своей лётной книжке подполковник Лоскутов и результаты той первой, мартовской, боевой командировки

восемьдесят второго на «войну», ещё в качестве неофициального представителя опергруппы ГУПВ. За полмесяца он выполнил 38 полётов при общем налёте 42 часа, из них боевых вылетов – 25, бомбометаний – 24, в том числе на вертолёте Ми-8 – 20, на вертолёте Ми-24 – четыре. За тот неудачный боевой вылет с вынужденной посадкой под Талуканом бомбометания учтены не были. Бомбы я сбросить не успел. Привёз с собой, что и стало причиной недовольства командующего авиацией погранвойск. Результаты полётов за месяц заверены подписью заместителя начальника авиаотдела ГУПВ и скреплены печатью войсковой части в моей лётной книжке. Кстати, все остальные ежемесячные результаты полётов, как и положено, в соответствии с правилами ведения лётных книжек в авиации Вооружённых сил, тоже подписаны и скреплены гербовой печатью. И об этом автор больше упоминать не будет. Вот такие были дела.