Машина тряско катила по пыльной дороге. Тяжёлая пыль поднималась невысоко и тут же оседала, растворяясь в тёплых лучах майского солнца. Над дорогой неспешно пролетало небо, ещё по-весеннему не прогретое, но уже пронзительно голубеющее в предчувствии скорого наступления лета. По краям вдоль дороги проносилась, колыхаясь на тёплом ветру, прозрачная ещё зелень перелесков.

Иван возвращался в расположение своей дивизии.

Из Саратова до Воронежа он доехал по железной дороге. От Воронежа добирался на попутных машинах. Это была третья машина, самая удачная. На ней он должен был добраться практически до штаба их полка, который, как и штаб всей дивизии, находился под Арсеньевкой в Курской области.

Первая попутка оказалась самой неудачной, хотя он и сидел рядом с водителем. Проехав всего километров двадцать, они на несколько часов застряли на одном из перекрёстков – в огромном заторе скопившихся людей и техники. Пропускали танки и артиллерию, двигавшиеся на запад. Пока ждали, Иван рассматривал остановившуюся пешую колонну немецких военнопленных.

Вереница пленных, построенных в ряды по четыре человека, уходила далеко вперёд. Конвоиров не было видно, и казалось, что пленные сами брели куда-то без охраны. Грузовик Ивана остановился в самом хвосте этой колонны. Все пленные немцы выглядели одинаково: серые небритые лица, запылённая униформа, грязные фуражки и пилотки, у каждого взгляд исподлобья. Молчаливая покорность судьбе и глубоко запрятанная злость читались в этих сгорбленных фигурах и взглядах. Некоторые были почему-то босиком, хотя ботинки они держали в руках, а у многих ботинки были связаны между собой и перекинуты через плечо. В руках они держали помятые котелки либо большие жестяные банки с прилаженными к ним сверху ручками из проволоки. Из этих банок и котелков у многих торчали зелёные пучки травы. Иван задержался взглядом на тощей, несуразной фигуре одного из пленных, стоявшего с самого края колонны. Мятая форма висела на нём мешком и была ему явно велика. Немец тоже, подняв глаза, посмотрел на Ивана, и когда они встретились взглядами, то взгляд немца застыл. Он напряжённо всматривался в лицо Ивана, словно силясь что-то вспомнить.

Невероятно, но Иван вдруг узнал его. Это был тот самый прыщавый мальчишка-немчик, которого он пожалел и отпустил, когда они взяли языка-офицера в подвале полуразрушенного дома, где у немцев был КП. В той страшной ночной вылазке, когда Дед в одиночку вырезал весь гарнизон спящих немецких солдат.

Затор кончился, машина медленно двинулась вперёд, обгоняя тронувшуюся колонну военнопленных, – и этот тощий немец остался далеко позади.

Во второй попутке Иван всю дорогу проспал в душном, плотно закрытом брезентом кузове, прислонившись к кому-то из таких же, как он, случайных попутчиков. А в этом, третьем уже, грузовике, остановленном им три часа назад, он разместился с комфортом – один в открытом кузове. Он, лёжа на спине, с удовольствием смотрел на проплывающее над ним небо.

Ещё с детства он любил смотреть в небо. Просто смотреть. Летом, на каникулах в деревне, он мог часами любоваться неторопливым ходом лёгких облаков, летящих по своим делам сквозь неподвижную глубокую синь бездонного неба.

Он и сейчас был, как мальчишка, счастлив, что лежит вот так, закинув повыше ноги, подложив обе руки под затылок, и ничего не делает. А всё делается само собой. Машина едет. Он с каждым километром приближается к своим. Он, несмотря ни на что, едет на фронт!

Ещё в Саратове он узнал, что представлен к ордену Красного Знамени.

Но его чуть было не комиссовали в связи с тяжёлым ранением.

Тогда, в середине марта, когда над ним явственно замаячила угроза быть попросту списанным, он воспринял это как невероятно подлый удар судьбы. После всех своих усилий и упорных трудов по восстановлению!

Эта перспектива терзала его гораздо больше, чем боли в ногах.

«Как же это так? – постоянно думал он. – Война ещё идёт. Город освобождён, но какая ещё громадная территория Родины занята врагом! Я ведь ещё нужен там, на фронте, чтобы бить и гнать фашиста с нашей земли. Чтобы отомстить за всех тех, кто навсегда лёг в землю Сталинграда. Поквитаться с немцами за старшину. За всю нашу разведгруппу, из которой только я один и остался. И сейчас комиссоваться? Быть списанным!»

Эти мысли не давали ему покоя.

Он прыгал, приседал на одной ноге – сначала на правой, потом на левой – перед медицинской комиссией. Громко топал обеими ногами по деревянному полу и лихо отплясывал на месте. Только бы комиссия поверила ему. Поверила, что он годен. Никто, как ему казалось, и не подозревал, скольких мук эти «пляски» ему стоили.

Благодаря его напористой уверенности и силе убеждения ему была дана возможность вернуться на фронт.

Но он не смог обмануть одного человека – того «второго хирурга», который пожалел его в самый первый день его прибытия в госпиталь и дал шанс остаться с обеими ногами. Когда вопрос с выпиской был решён, он отдельно подошёл к Ивану. Крепко пожимая ему руку, говоря общие напутственные слова, он, ненадолго задержав его руку в своей и пристально глядя прямо в глаза, сказал:

– Я вполне понимаю, что вы чувствуете. Вам приходится терпеть сильную боль. И ноги ваши не вполне ещё зажили.

Иван было дёрнулся, но доктор удержал его и продолжил:

– Но как врач я всё же понимаю, что для того, чтобы ваши болезненные рубцы на ногах рассосались, как говорится, «размялись», вам, – он повторил со значением, мягко ударяя своими толстыми пальцами по груди Ивана, – да-да, именно вам – такой уж вы, видимо, человек – непременно нужно попасть на передовую. Я многих повидал разных раненых и, поймите, любого другого с таким ранением, как у вас, непременно бы комиссовал. Но именно вам надо в действующую часть, на фронт. Туда, куда вы так отчаянно рвётесь. И это очень правильно. Для вас. Там, на передовой, ваша нервная система опять будет на пределе и боль будет не так чувствительна. Там вы и поправитесь окончательно.

Иван только и смог ответить ему:

– Спасибо, доктор!

Он был удивлён, насколько этот флегматичный человек точно угадал всё, что творилось у него в душе, и всё, что двигало им сейчас.

Сразу после выписки из госпиталя здесь, в Саратове, он через местный военком поступил на краткосрочные тыловые курсы лейтенантов. Встал на довольствие и получил на время учёбы место в общежитии.

В апреле к нему в Саратов приезжала Оля.

Будучи на шестом месяце беременности, она уволилась из армии.

Иван, с нежностью глядя на её округлившуюся фигуру и заметно выпирающий животик, видел, как изменилась Оля. Она немного стеснялась своей, как она сама выражалась, «припухлости». А может, просто кокетничала.

Но в её глазах, да и в ней самой появилась сосредоточенная сдержанность и спокойное торжество. Да, Иван так и подумал: торжество.

Тихое, но уверенное торжество женщины, ждущей ребёнка, светилось в её глазах. Видно было, что теперь она усиленно заботится о сохранности той маленькой жизни в ней, которая толкалась и отчётливо, хотя и безмолвно, заявляла о себе. И все её мысли подчинены были только этой самой главной, исключительной заботе.

Это было видно во всём. И в том, как она придерживала животик руками. И в том, как замирала, прислушиваясь к чему-то в себе. И в том, какое задумчиво-внимательное было выражение у её дорогих Ивану глаз.

Она оставалась для него милой и желанной.

Он находил её ещё прекрасней, чем она была до беременности. Так как к её красоте добавлялась та удивительная одухотворённость, какая бывает только у женщины, которая готовится стать матерью.

Они решили, что Ольга поедет к Волгиным в Свердловск, где те продолжали находиться в эвакуации. Роды ожидались в середине лета, и Ивану было спокойнее при мысли о том, что Оля будет под присмотром его родителей.

И вот на исходе май. Оля давно благополучно добралась до его родителей в Свердловск. Иван, уже в звании младшего лейтенанта, едет в этом грузовичке на фронт. Там он будет командовать взводом.

Скоро он станет отцом!

От этого у Ивана всё замирало внутри и мысли начинали разбегаться. Он пытался представить, как это – быть отцом. Нести полной мерой ответственность за жизнь и судьбу нового человечка. Иван был твёрдо убеждён, что у них с Олей непременно родится сын. Он и сам не мог объяснить, откуда у него взялась такая уверенность. Она не покидала его с тех пор, как он увидел выпирающий Олин животик.

«Так по-острому выпирать может только мальчик», – сразу подумал он.

Хотя он также понимал, что будет безмерно счастлив, если родится девочка.

«Но всё же у меня будет сын», – снова упрямо думал он.

«Каким он будет?» – размышлял Иван, лёжа в кузове грузовика, подпрыгивая на ухабах и упорно глядя в небо, словно надеясь прочитать там ответы на свои вопросы.

«Каким я буду отцом – таким он и будет сыном», – решил наконец он.

Иван спрашивал себя: «Когда сын подрастёт, что я буду говорить ему о войне?» И сам себе отвечал: «Всей правды о ней он никогда от меня не узнает. Не смогу…»

В свой приезд к нему в Саратов Оля рассказала про Зину и Саню.

Тогда под Дмитриевым атака немцев была отбита. Потом город был взят нашими. Зина очнулась глубокой ночью. Голова пылала, всё тело нестерпимо болело, она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Вдруг услышала русскую речь.

По полю шли наши санитары и забирали убитых. Зина хотела позвать их, но у неё вырвался только слабый стон. Она, стараясь привлечь их внимание, стонала всё громче и громче. Наконец санитары её услышали.

Очнулась она в медсанбате. Через неделю её в очень тяжёлом состоянии привезли в тот самый госпиталь, где осталась работать Ольга. На двадцатые сутки врачам пришлось ампутировать ей левую руку ниже локтя. Прошло ещё четыре дня – и ей отняли полстопы левой ноги.

Потом, выздоравливая, она написала очень тяжёлое для неё письмо Саше: «Милый мой Саша. Прости меня за письмо. Но я не могу больше молчать и скрывать от тебя своё состояние».

Рассказав ему в письме всё, она закончила словами: «Видно, не судьба нам быть вместе. Ты обязательно встретишь в своей жизни хорошую девушку. А меня забудь и прощай. Твоя Зина».

Всю ночь она проплакала. Ольга как могла утешала её. Но Зина была безутешна. Казалось, что вместе с прежней жизнью покинет её всё то хорошее и светлое, что у неё было. Уйдут навсегда радость, любовь и надежда.

Но прошло какое-то время – и в их госпиталь от Александра пришло короткое письмо, где он писал ей: «Дорогая моя Зиночка! Получил от тебя письмо… Одно только хочу тебе сказать: мы с тобой всё равно будем вместе. Ещё раз прошу тебя быть моей женой. Жду твоего ответа. Побыстрее выздоравливай и ничего плохого даже не думай! Очень тебя люблю. Александр».

В тот день Зина была счастлива. Она по нескольку раз перечитывала письмо от Сани. И не было в тот миг у неё ничего дороже этого письма.

Иван думал об этом тяжёлом счастье близких ему людей и не знал, что ждёт их дальше. Что пройдёт время, война уверенно покатится на запад, в освобождённый Смоленск вернётся Зина. И будет там с тревогой и нетерпением ждать Александра. Спустя месяцы томительного ожидания Саша приедет к ней.

Он предстанет перед ней красивым, статным орденоносцем. Не будет только у него, так же, как и у неё, левой руки. В госпитале врачи, борясь за его жизнь, ампутируют ему руку чуть выше локтя.

Обнимет её Саша и будет ей шептать:

– Ничего, родная моя. Всё будет у нас хорошо.

А приедет он к ней в Смоленск, чтобы забрать и увезти в возрождающийся, отстраивающийся Сталинград.

Там, в Сталинграде, у них родится сын, а потом, через год, – дочка. И так сложится в будущем, что будут расти рядом сын Ивана с дочкой Зины. И обретут эти дети друг в друге свои вторые половинки. И будет от этого союза новая жизнь, новое поколение и новая история.

Но ни о чём таком, конечно, не мог сейчас не только догадываться, но даже помыслить Иван, прибывший в расположение штаба своего полка.

Похоже, он задремал в кузове и не заметил, как приехали. Иван поднялся, разминая затёкшие руки и ноги. Перемахнул через борт и, опершись на колесо, спрыгнул на землю. Непроизвольно скривился от резкой боли, отозвавшейся в рубцах на ногах.

Штаб со всем своим хозяйством размещался в длинном двухэтажном здании с небольшим двориком перед ним, огороженным покосившейся деревянной оградой. Сновали туда-сюда посыльные. У самого здания было людно, стояли две легковушки: виллис и эмка – тарахтело несколько грузовых машин и трофейных немецких мотоциклов с колясками.

Иван понял, что прибыл очень вовремя. Штаб явно снимался и готовился к передислокации на новое место. Задержался бы Иван ещё на день – и ищи-свищи.

По пути к штабу он, засмотревшись на трофейную технику, столкнулся, крепко задев плечом, со спешившим куда-то капитаном.

У красивого высокого капитана был шрам на левом виске, а на груди красовались, сверкая на солнце, два ордена Красной Звезды. Один – немного уже потускневший.

«Давно получен», – механически отметил про себя Иван.

Другой орден поблёскивал как новенький.

«Боевой, видать, капитан…» – решил Иван.

Лицо капитана показалось знакомым, но Иван не мог вспомнить, где видел его раньше. Столько людей он повстречал за эти без малого два года войны. Капитан тоже как-то пристально посмотрел на него. Что-то неуловимое мелькнуло в его на секунду ставших удивлёнными и испуганными глазах. А лицо вроде как сильно побледнело. На миг Ивану даже показалось, что капитан узнал его, а он сам никак его не припомнит.

«Мне это просто померещилось», – решил Иван.

Он спросил у капитана, где ему найти кого-нибудь из командиров его полка. Неопределённо махнув рукой, тот буркнул про первый этаж и, резко развернувшись, словно вспомнив что-то, сам стремительно пошёл в сторону здания. Пожав плечами, Иван неторопливо двинулся к штабу, надеясь найти в этой суете кого-нибудь, кто мог бы ему помочь.

Он должен был вступить в командование взводом, принять его. Иван напряжённо размышлял об этом и немного волновался. Поэтому не сразу обратил внимание на то, что в здании суетливо забегали люди. Звали врача. Оказалось, что в одном из кабинетов только что выстрелил в себя кто-то из командиров.

«Как странно, – думал Иван, проталкиваясь в ставшем вдруг тесном коридоре первого этажа. – Неужели кто-то сам застрелился? Что толкает человека на такой поступок? Нужны очень веские причины, чтобы покончить с собой. Или помешательство. Может, он случайно выстрелил? Жаль».

У Ивана не укладывалось в голове, что кто-то может сам свести счёты с жизнью. Сейчас, когда мы наступаем, когда впереди ещё так много километров захваченной фашистами территории. Когда все силы должны быть направлены на то, чтобы всё дальше и дальше, уничтожая, гнать с нашей земли врага.

«Скорее всего, это несчастный случай из-за неосторожного обращения с оружием. Может, и не насмерть…» – решил Иван, ускоряя шаг и думая уже совсем о другом.

Он торопился, протискиваясь между людьми в коридоре. Иван был поглощён мыслями о том, как будет принимать свой взвод. Впервые – в качестве командира.