Впервые она сегодня сама проведёт урок.

Первого сентября 1943 года на площади перед Сталинградским тракторным заводом был митинг, посвящённый открытию первой восстановленной в районе школы. Ольга стояла среди строителей и рабочих завода. Рядом сбились в кучку ребятишки её четвёртого класса. Ольга сильно волновалась.

С конца апреля сорок третьего года она жила вместе с родителями Ивана и его сестрой Варей в Свердловске. Первого июля у неё родился сын. Мальчика назвали Серёжей. Он родился здоровеньким, крепким и был очень, по мнению Оли, похож на Ивана. Хотя Александра Ивановна, мама Вани, уверяла, что «Серёженька просто копия своей бабушки – Ирины Тимофеевны», мамы Оли.

Ко всей этой радости примешивалась глухая печаль от того, что Олины родители не дожили до этого счастливого события.

В середине августа Сергею Михайловичу, отцу Ивана, пришёл вызов из разрушенного Сталинграда. Он должен был принять участие в восстановлении завода «Баррикады» и налаживании его работы. На общесемейном совете решили отправиться в родной город всем вместе. Большое беспокойство, правда, испытывали из-за маленького. Сергей Михайлович считал, что Оля с внуком должны ещё какое-то время побыть здесь и никуда не ехать. Но Ольга наотрез отказалась оставаться одной с маленьким сыном в этом просторном и гостеприимном, но всё же чужом для них Свердловске.

– Ничего, как-нибудь устроимся. Дома и стены помогут, – твёрдо заявила она.

Так и решили.

В конце августа они вместе с двухмесячным Серёжей вернулись в Сталинград. Обосновались в Кировском районе, на юге разрушенного города.

Район этот оказался в стороне от основных боёв, и здесь сохранилось много жилых одноэтажных домов. В одном из них они и поселились. Помимо маленькой кухоньки в доме было три комнаты. Они впятером разместились в одной из них. Комната была вместительной. Отгородив большой угол, соорудили лёгкую перегородку, за которой устроились Оля с Серёжей. Родители Ивана с Варей расположились в оставшейся части.

Одну из комнат в доме занимали хозяева – пожилая семейная пара, Василий Капитонович и Елизавета Федотовна, работавшие ещё до войны на лесозаводе и тогда же ушедшие на пенсию. С ними жила их внучка Маша, пятнадцатилетняя задумчивая барышня. Родители Маши находились сейчас на фронте. Её отец, сын Василия Капитоновича и Елизаветы Федотовны, служил артиллеристом, а мама Маши – зенитчицей.

Последнюю, самую маленькую, комнату занимала семья, вернувшаяся из заволжской эвакуации в Сталинград ещё в марте – мать с дочкой. Мать, Полина Тихоновна, – энергичная строгая женщина лет сорока. Её дочка – шустрая Верочка – была ровесницей Варе. Полина Тихоновна до войны работала школьным учителем. До эвакуации они жили в центре города, который сейчас был полностью разрушен. На месте их дома теперь зияла засыпанная обломками воронка.

Вернувшись в Сталинград, Полина Тихоновна уже с марта учила деток в единственной в городе школе, которая открылась в Краснооктябрьском районе.

С самых первых дней, как только Волгины с Олей обосновались в этом доме, несмотря на тесноту и неминуемые трудности такого положения, все сразу сдружились. Жили как одна большая семья. Все проблемы решали вместе, по дому всё делали сообща.

– В тесноте, да не в обиде, – часто добродушно говаривал своим густым баском Василий Капитонович, протискиваясь утром к общему столу на кухне.

Через Полину Тихоновну Ольга совершенно случайно устроилась учителем в школе. Это она сказала Ольге, что с сентября в городе будут открываться новые школы и очень нужны учителя. Их просто не было в городе в нужном количестве. А дети и школы уже были.

Узнав, что до войны Ольга окончила первый курс Педагогического института, Полина Тихоновна сразу предложила ей пойти учителем в открывавшуюся первого сентября в заводском районе Сталинграда восстановленную школу.

Ольга поначалу сомневалась. Но на «большом совете», где присутствовали все жильцы дома, решили, что ей надо соглашаться. На первое время идти учителем русского языка и литературы в один – четвёртый – класс, на минимальную пока нагрузку. А за Серёжей в её отсутствие смогут присматривать Александра Ивановна с Варей.

– Да мы все сможем за малышом присматривать, – горячо говорила Елизавета Федотовна, – и я, и Машенька поможет.

– И я могу присмотреть. Обо мне что, забыли совсем? Я ещё лучше вашего присмотрю, – начинал заводиться и ворчать Василий Капитонович.

Прямо с митинга ребята отправились в классы и сели за парты. Стены школы были ещё в лесах, внутри работали штукатуры, раздавался стук молотков – в некоторых помещениях продолжались восстановительные работы, – а занятия уже начались. В коридорах стояли металлические жбаны с питьевой водой. На одном было написано: «Детям от кузнецов».

В классах стояли длинные столы и скамейки. За каждым классом было закреплено отдельное помещение. Вместо доски в Олином классе стоял отшлифованный до блеска металлический лист. Такие листы принесли в школу рабочие прессовочного цеха. Удивительно, но они оказались очень удобными для письма.

Дети из её четвёртого класса ещё помнили уроки в довоенной школе. Ученикам выдали химические карандаши и толстые конторские книги вместо тетрадей. Дети, слюной смачивая кончики карандашей, выводили в этих книгах жирные чёткие буквы.

Ольга задумчиво смотрела на своих учеников.

Среди них были и те, кто недавно вернулся с родными из эвакуации, и те, кто всё это страшное время провёл в городе. На перемене те дети, кто не был в эвакуации, наперебой начали рассказывать свои истории. О том, как прятались от бомбёжек и обстрелов. Как было голодно, как всем не хватало еды и некоторые семьи умирали не от бомбёжек и обстрелов, а от голода.

Многие вспоминали, как они ходили за водой с бидончиками в руках. Отсутствие чистой питьевой воды было одной из серьёзных проблем в осаждённом городе. Немцы в основном детей не трогали, но часто вражеские солдаты, забавляясь, стреляли по бидонам, которые несли дети. Так они отбирали у них возможность донести до своих близких с таким трудом добытую воду.

Один ученик, Петя Васильев, рассказал, как во время налёта бомба угодила в соседний дом и оставила от него большую воронку. Обломками этого дома завалило вход в блиндаж, где они прятались с мамой и бабушкой. А в воронке лежали его друзья Генка и Сашка, с которыми он совсем недавно играл во дворе.

Света Карпенко, очень худенькая девочка, вспомнила, что однажды им спастись от голода помогла настоящая крыса.

– Вечерами мы ходили к элеватору за подгоревшим зерном. Туда многие пробирались тайком, ночью, чтобы набрать зерна, – говорила она, улыбаясь. – Немцы ночью элеватор почти не охраняли. Мы зерна наберём – и назад убегаем. А мама его размачивала, потом сушила и толкла. Мы всё это ели. И вот один раз бегу я мимо разрушенного дома. Смотрю – а там крыса сидит, огромная такая! А в зубах у неё целый кусок хлеба! Вдруг бомбить начали. Крыса исчезла. И я убежала. Но на следующий день опять туда пришла, на это же место, и стала ждать. И увидела, как крыса из сгоревшего сарая выскочила. Я в сарай этот полезла и нашла там целый мешок с хлебными корками! Мы потом две недели, даже больше, жили с едой благодаря этому мешку. И этой крысе, – закончила она.

Её нетерпеливо перебил Славик Пегов, высокий и крепенький мальчик, который, заикаясь, радостно сообщил, что когда немцев окружили, то им, немцам, с «ихних» самолётов сбрасывали мешки с продовольствием. И ему вместе со старшим братом удалось утащить один мешок себе.

– Там б-было целых тринадцать завёрнутых в фольгу п-паек! Н-нам н-надолго хватило! – хвалился Славик.

Ольга, послушав детей на перемене, старалась отвлечь их от тяжёлых мыслей и подбирала для коротеньких диктантов темы и тексты, далёкие от войны. Но непросто оказалось отвлечься всем от этих пронизывающих всё насквозь тяжёлых воспоминаний.

Хотя сами дети, вспоминая всё это, относились ко всему тяжёлому в своих воспоминаниях просто, по-детски непосредственно и естественно. Как будто так и должно было быть.

«Скорей бы им забыть всё это и больше никогда не знать такого», – думала Ольга, глядя на детей, склонившихся над своими толстенными «тетрадками».

Полина Тихоновна, которая вела уроки в соседнем классе, рассказывала ей, как трудно было в марте, в самом начале. Когда в ещё дымящемся городе была открыта первая школа.

Они искали помещение с крепкими стенами. Заходили в полуразрушенные здания. Кругом – битая штукатурка, камни и металл. Наконец нашли два помещения, где остались целыми стены и потолки. И привели сюда детей.

Потом они просили детей приносить в школу книги. Для библиотеки. Пусть обгорелые и посечённые осколками. Вместо доски использовали приколоченную к стене дверь. Она вспоминала, в каких трудных условиях жили учителя первой школы. Кто – в палатке, кто – в землянке. А одна учительница жила прямо под лестничной клеткой школы, отгородив себе угол досками.

Слушая всё это, Ольга понимала, что, несмотря на все трудности сейчас в школе и городе, раньше было гораздо труднее.

«А это значит, – думала она, – что дальше всё будет только лучше!»

В класс постоянно доносились звуки разрывов. Это наши сапёры очищали от мин железную дорогу, разминировали дороги, опоясывающие Мамаев курган, и подъездные пути к городу. Но никто из ребят, слыша взрывы, не отвлекался от занятий. Во все эти нелёгкие дни войны они слышали взрывы и поближе, и пострашнее.

«Страшные привычки формирует у детей война, – размышляла Ольга. – Скорее бы у них появились новые привычки, не военного, а мирного времени».

И, словно пытаясь ускорить это, она обратилась к ученикам:

– Всеми этими взрывами, дети, расчищаются дороги к нашему городу. Скоро по ним пойдут поезда и машины. К нам приедет очень много строителей, чтобы восстановить и украсить наш любимый город!

Дома вечером Оля села писать письмо Ивану. Летом она получила от него письмо, к которому он приложил свою фотокарточку. На ней Иван был в новой форме с погонами младшего лейтенанта, с орденами и медалями на груди. Ольга достала эту фотографию и положила перед собой на узенький столик, стоявший в её углу. Прислушиваясь, как сопит во сне Серёжа, лежавший в своей кроватке, она сидела, собиралась с мыслями. Ей хотелось написать Ивану про школу, про первое своё занятие и про всё-всё, что случилось с ней за эти последние дни.

Она вспомнила о другой фотографии Ивана, которую он оставил ей, отправляясь на фронт в сорок первом. Ольга достала эту вложенную в блокнот фотокарточку, положила её рядом с новой – и невольно вздрогнула. На мгновенье ей показалось, что на столике лежат фотографии двух совершенно разных людей.

На первой карточке был почти мальчик, одетый в военную форму. Гладкое, немного по-детски округлое лицо. Ровный, без единой морщинки, прямой лоб. Пухлые щёки. Чуть изогнутые в полуулыбке губы и наивно улыбающиеся глаза.

Со второй фотографии на неё строго смотрел совсем взрослый мужчина, не имеющий, казалось, ничего общего с тем Ваней, который уходил в 1941 году на фронт. Худое лицо его было обтянуто огрубевшей кожей, отчего выпирали острые скулы. Вперёд сильно выдавались также заострившийся нос и подбородок. Щёк практически не было. Они словно ввалились и были перечёркнуты тонкой нитью плотно сжатых губ. Через лоб пролегали глубокие, во всю его ширину, морщины.

Но главное, усиливали разницу между этими совершенно разными людьми на снимках – глаза. Из глубины этих родных Ваниных глаз с последней фотографии на Ольгу смотрели глубоко затаённые в них тревога, боль и холодная решимость. Это был взгляд человека, не раз видевшего смерть совсем близко. Глаза человека, которому самому приходилось отнимать жизнь у людей.

«Как страшна война… Война, которая навсегда изменяет, ранит и калечит людей не только внешне, но и изнутри», – думала Оля, глядя на эти две карточки.

В кроватке завозился, просыпаясь, Серёжа, явно собираясь закричать и потребовать накормить его. Оля подошла, взяла его на руки, распахнув халат, приложила к груди. Малыш, сладко зевая и не открывая глаз, сосредоточенно тыкался в неё губками. Нащупав грудь, жадно засосал, тихо причмокивая и улыбаясь.

Растрогавшись и до боли стискивая зубы от невозможности всего этого, от нахлынувшего на неё умиления, Ольга довольно ощутимо прижала к себе Серёжу. Сын недовольно завозился, приоткрыл глазки и с явным осуждением строго посмотрел на неё. И столько в этом было едва уловимого, короткого, промелькнувшего сходства с Иваном, что Оля невольно рассмеялась.

Серёжа, услышав смех, ненадолго оторвался от своего серьёзного занятия. Он с удивлением смотрел на маму и тоже улыбался ей. Глядя на сына, эту маленькую копию мужа, Оля решила, что непременно сделает фотографию Серёжи и пошлёт её Ивану вместе с письмом на фронт.