Саратовский эвакогоспиталь занимал всё здание школы, бывшей здесь до войны. По прибытии в госпиталь Ивана осмотрели два хирурга. За два дня, проведённых в хирургическом полевом подвижном госпитале на левом берегу Волги, да за почти сутки пути до эвакуационного госпиталя в Саратове состояние Ивана, как это было ни странно для него самого, улучшилось. Температура оставалась повышенной, но удушающего жара и провалов в забытьё и бред уже не было. Гораздо легче стало дышать и разговаривать. Почти не гудела и не болела голова. Ушли приступы слабости и головокружения. Но, с другой стороны, на смену всему этому пришла боль.

Иван понимал, что эта боль, постоянно терзая его, прочистила ему мозги и вернула в действительность.

Болели раны на ногах. Сильнее – правая. Но раны на левой ноге, будто не желая отставать от правой, всё больше и громче заявляли о себе. Боль была тянущая и дёргающая, какая-то, как он сам её называл, – «отёчная». От этой боли иногда судорогами сводило мышцы.

Когда его перевязывали, Иван видел, как плохо выглядят эти раны у него на ногах. Ещё тогда, в Сталинграде, несмотря на жар, он отчётливо услышал это резанувшее его слух слово – гангрена. В самом этом слове было что-то «крысиное», мерзкое. Будто что-то склизкое, злое и опасное притаилось в нём и медленно, по-тихому грызёт его изнутри. Иван старался отгонять подальше от себя эти ощущения, но они раз за разом возвращались к нему с пульсирующей болью в ногах.

Поэтому, когда первый из двух хирургов, осматривающих его в Саратове, низенький суховатый мужчина в возрасте, сразу после осмотра отчётливо и коротко произнёс: «Газовая гангрена двух ног», у Ивана потемнело в глазах.

Но уже совсем животный страх овладел им, когда после короткой паузы этот «сухарь», как успел мысленно окрестить его Иван, как будто разрубая воздух, сказал: «Только ампутация. Будем резать!»

Сердце упало куда-то далеко и глубоко вниз. Это короткое и режущее слово «ампутация» было ещё хуже, чем слово «гангрена». Холодным приговором проскрежетало оно над ним. И некуда было укрыться от пронизывающего, всепроникающего холода, исходившего от этого слова.

Иван растерянно заморгал и в отчаянной надежде повернулся ко второму хирургу, молча, внимательно осматривавшему его правую ногу. Тот прикасался к ране и ощутимо и бескомпромиссно надавливал на те места, которые пульсировали болью даже и без прикосновений. Иван, чувствуя от этого дикую боль, поглощённый и оглушённый всецело словами «сухаря», терпел, не смея пикнуть.

Ему показалось, что его терпение повлияло или произвело положительное впечатление на второго хирурга, так как он удовлетворённо хмыкнул.

Ивану это показалось обнадёживающим. Он весь напрягся и замер.

Второй хирург был немного повыше «сухаря». Он был коренаст и производил впечатление человека, обладающего недюжинной физической силой. Иван следил за его короткими и крепкими руками с толстыми волосатыми пальцами, которыми он сейчас так немилосердно исследовал и бередил его раны.

Наконец второй хирург распрямился и обратился к «сухарю»:

– Наш больной – человек физически довольно крепкий. Давайте дадим ему шанс.

Он взял химический карандаш и начертил линию на бедре у Ивана. Потом, поглядев на своего коллегу, с нажимом сказал:

– Если эта зараза переползёт границу, что я тут начертил, – он ткнул в ногу Ивана, – будем резать.

«Сухарь» не стал с ним спорить, только коротко буркнул:

– Под вашу ответственность.

Он произнёс это с такой обыденной интонацией, даже слегка пожав при этом плечами, будто речь шла об обычной и несложной операции, а не об ампутации обеих ног у лежащего здесь и слушающего их человека.

Лёжа потом в своей палате, Иван думал, что у него на этой войне появился новый, самый главный на текущий момент враг – газовая гангрена. И он, Иван, должен делать всё возможное и невозможное, чтобы этот враг не перешёл очерченную химическим карандашом «линию фронта».

Не мог он позволить этому новому врагу одолеть себя. Особенно сейчас, после всего того, что было. После того, как ради его спасения близкие ему люди подвергли свои жизни смертельной опасности. Его Оля, Зина…

Он вспомнил, как они тянули его через реку. В горячке ему в какой-то момент показалось, что его выносят из боя. Потом – что это они с ребятами-одноклассниками отправились зимой в поход и провалились под лёд. Вдруг выныривая из морока, опутавшего его голову со всеми перемешанными мыслями в ней, Иван снова начинал понимать, где он и что с ним происходит. Он видел впереди наклонённую спину. Это Зина. Она тащит его, а он лежит на каких-то больших деревянных не то санях, не то лыжинах. А Оля, наклоняясь совсем близко к нему, целует и гладит его по лицу, а потом всё толкает и толкает сани вперёд, помогая Зине тащить его.

На реке его охватило отчаяние. Он остро почувствовал всё своё бессилие. Невыносимо больно было лежать, понимать, как сильно рискуют девушки, таща его по тонкому льду. А он ничем не может им помочь. Иван не сумел тогда сдержать душивших его слёз. Потом – треск, обжигающий холод ледяной воды, крики. И вдруг – страшная тоска, тяжёлое предчувствие и нарастающая тревога.

Сани сзади больше никто не подталкивал. Одна только Зина тащила его.

Он начал горячо шептать – молиться Богу о спасении Ольги:

– Господи, помоги! Спаси Олю! Сделай так, чтобы она была жива, Господи. Забери, если хочешь, мою жизнь, но не забирай её! Спаси и сохрани её, Господи.

Он повторял эти слова снова и снова, особенно часто последние: «Спаси и сохрани её, Господи». Ему отчего-то казалось, что если он повторит эти слова не менее пятидесяти пяти раз подряд, то Бог непременно услышит его. И он всё повторял и повторял, сбиваясь со счёта и начиная заново.

Он старался, чтобы его слова смогли пробиться сквозь ветер, метель, сыплющее снегом тяжёлое небо. Пробиться туда – наверх, на самую высоту за всеми тучами и облаками, где, как он был уверен, находился и грустно смотрел на землю и на дела, творимые на этой земле людьми, Господь Бог.

Произносимые слабым шёпотом слова его, вылетая, превращались в пар, растворялись в воздухе и мельчайшими частичками этого пара летели сквозь метель. А он мысленно подхватывал каждое своё слово, обращённое к Богу, и толкал, толкал его с огромным усилием и напряжением сквозь небо – вверх.

Потом – отчаянье, после которого он словно нырнул в глубокие воды, погрузился в забытьё. После этого вдруг – госпиталь, палата. Темно. И горячий, возбуждённый шёпот.

Сначала Ивану показалось, что это Оля пришла к нему. Он всё повторял:

– Оля, Оленька. Хорошая моя, ты пришла, ты здесь…

Его охватила такая бешеная радость, что он долго не мог понять, что тогда рядом с ним была Зина. Когда он это понял, то чуть не заплакал от обиды и разочарования.

Но то, что рассказала ему Зина, перевернуло всё.

Оля жива, цела, она здесь, в госпитале, рядом!

А дальше – совсем невообразимое: у них с Олей будет ребёнок!

Это известие ошеломило его. Иван знал, что когда-нибудь это случится. Но он и не предполагал, что случится здесь и сейчас.

Тогда он полностью и бесповоротно осознал присутствие Бога во всём, что происходило с ним и будет происходить дальше. Осознал и доверился Ему.

Их жизни сейчас всецело принадлежали войне и всему тому, что было с ней связано. Но, несмотря на это, в его жизнь врывалось новое, большое и светлое чувство. То, что будет определять в дальнейшем и новую его жизнь, и всё его будущее.

Поэтому здесь, в этом тыловом госпитале, ради будущей жизни он не позволит никакой гангрене одолеть себя!

В декабрьских сводках советского информбюро скупо сообщалось о том, что «в районе Сталинграда наши войска продолжали вести наступательные бои на прежних направлениях». Иван, внимательно читая в госпитале каждую сводку, знал, что в Сталинграде продолжается напряженнейшая борьба, итогом которой должна стать ликвидация войск вермахта.

Немецкое командование с первых дней, как сомкнулось кольцо, прилагало все силы к тому, чтобы ударом извне деблокировать окружённые в городе войска и восстановить фронт на реках Дон и Волга. Зажатая в котле группировка Паулюса имела жёсткий приказ упорно удерживать сталинградский плацдарм.

Для прорыва деблокирующим ударом была создана новая группа армии «Дон» под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна. Упорно наступали на Сталинград войска армейской группы «Гот», прорвавшиеся в двадцатых числах декабря к городу и находившиеся в каких-то сорока километрах от окружённых в Сталинграде войск. Немцы шли на прорыв, передовые части уже видели на горизонте зарево огней в Сталинграде.

Советским войскам приходилось в эти дни одновременно ликвидировать прорыв войск Манштейна и продолжать действовать против окружённой группировки Паулюса, не позволяя его частям пойти навстречу многотысячной армейской группе «Гот».

23 декабря танковый корпус генерал-майора В. М. Баданова, совершив стопятидесятикилометровый бросок, ворвался на основной немецкий аэродром у станции Тацинской. Танки стреляли в упор в стоящие на взлётной полосе самолёты. Немецкие лётчики пытались как можно быстрее подняться в воздух. Один из танков протаранил немецкий самолёт – и оба запылали.

В этот же день Манштейн дал распоряжение генералу Готу об отводе армейской группы «Гот» на прежние рубежи. Это, по сути, означало провал операции деблокады окружённой в Сталинграде немецкой группировки.

Паулюс записал тогда в своём дневнике: «Для каждого самого последнего обозного солдата стало очевидно, что Сталинградская битва проиграна».

27 декабря 1942 года ставкой Верховного Главнокомандования СССР был принят план операции «Кольцо», предусматривающий последовательное расчленение и уничтожение окружённой группировки противника. Большая роль отводилась артиллерии при поддержке со стороны воздушной армии.

8 января 1943 года советское командование предложило войскам Паулюса капитулировать, но ультиматум был отклонён.

27 января началось завершающее наступление советских войск. Немецко-фашистские войска, деморализованные, голодные и обмороженные, сдавались в плен уже не мелкими группами, а целыми подразделениями.

2 февраля 1943 года боевые действия в Сталинграде прекратились.

Завершилась продолжавшаяся двести дней и ночей Великая битва.

Радостная новость о капитуляции окружённых в Сталинграде фашистов дошла до их госпиталя на следующий день, 3 февраля.

Все здесь уже без малого месяц ждали этого события. Но, несмотря на это, весь госпиталь всё равно охватило неистовое ликование. Раненые бойцы смеялись, обнимали друг друга и плакали. Иван тоже плакал, совершенно не стыдясь слёз. Ему казалось, что с этой долгожданной новости, с освобождения его родного города, в этой войне начинается новый этап.

В эти дни вершилась сама история.

Но для этого нужны были все те предыдущие, предшествовавшие этому дни. Дни и ночи, наполненные огнём, потерями, между жизнью и смертью. Сколько людей стремились, но не дошли до этого счастливого дня. Они сражались и погибли, но не отдали врагу Сталинград.

К этой трудной для него радости за свой город добавилось злое и упорное желание – гнать немца дальше, прочь с родной земли.

Прошло время.

Словно испугавшись чего-то, гангрена не двинулась дальше начерченной линии.

Для Ивана начались тяжёлые, наполненные упорным трудом дни и недели выздоровления. Ему пришлось чуть ли не заново учиться ходить. Ноги как будто стали чужими. Боль была мучительной, но он, превозмогая её, стиснув зубы так, что ещё немного – и они у него треснут и раскрошатся, каждый день старался делать всё больше и больше шагов. Постепенно он смог ходить уже без опоры. Потом начал делать упражнения и приседания. Все его устремления свелись к одному – как можно скорее вернуться в строй.

Он получал письма от Оли, из которых узнал о гибели Николая Охримчука.

«Эх, Дед, Дед… не смог себя уберечь», – с горечью думал Иван.

Будь он рядом со старшиной, может, этого бы и не случилось.

В последний их разговор перед отправкой Ивана в госпиталь Николай сказал:

– Многое для меня изменилось, Волга. Раньше смерти только в бою искал. Ненавистью к фашистам горел так, что голыми руками готов был их рвать и как свиней резать. И ведь резал. После этого понял я, что дошёл в себе до неведомой черты, которую нельзя переходить. Вот перейду её, и всё – сам как человек закончусь. Не знаю, как точнее сказать тебе. Зато знаю, чего хочу сейчас, дружище. Хочу дойти до самой нашей границы и дальше. Белагородку освободить. На могилку к девочкам своим прийти. Ивушку обнять. А больше всего хочу – прогнать врагов с земли нашей. А ты выздоравливай давай. Пойду я. Ну, бувай, дорогой друг!

«Успокоилась ли его израненная душа?» – подумал Иван.

Ему хотелось верить, что Николай наконец обрёл долгожданный покой и встретился там, за гранью земного и постижимого, со своими девочками.

Он решил, что если будет жив, то обязательно найдёт после войны эту Дедову Белагородку и могилку с ивушкой.

Ольге после выздоровления предложили поработать в том же госпитале, где она лечилась. Она согласилась. Иван писал ей туда и получал ответные письма.

Ольга писала, что Зина осталась в их дивизионном медсанбате. Сейчас шло переформирование частей их дивизии, и скоро пополненной и доукомплектованной дивизии предстояло отправиться на курское направление. В своих письмах Ольга также сообщала Ивану, что Зина активно переписывается с Сашей Дудкой, который находится на лечении в нейрохирургическом отделении сортировочного эвакуационного госпиталя в Солодниках. Саня писал Зине, что восхищён врачами, самоотверженно сражавшимися за его жизнь и вытащившими его практически с того света. Он также был впечатлён и самим госпиталем, огромным, словно это был целый город с улицами и переулками.

Ольга писала, что начавшийся у Зины с Сашей роман активно продолжается, но пока в письмах.

Иван улыбнулся, представив Санька рядом с Зиной.

Иван радовался за Олю и за Зину с Сашей.

Он тогда ещё не мог знать, что в том госпитале основная схватка за жизнь Сани будет ещё впереди, а также о том, какие тяжёлые испытания ждут саму Зину.

В начале марта 1943 года полк их пополнившейся дивизии вёл бой под городом Дмитриев в Курской области.

Зина металась между ранеными, помогая санитарам выносить их с поля боя. Ранило командира. Она устремилась к нему. Немцы в это время пошли в атаку, оттесняя наших. Зина бежала и вдруг почувствовала, как ей горячей волной обожгло ногу.

«Ранена!» – пронеслось у неё в голове.

Но Зина всё равно поползла к командиру. Снаряды продолжали рваться вокруг неё. Приблизившись, она увидела, что командир уже мёртв. Рвануло очень близко. Её сильно ударило по руке – и она потеряла сознание.

Очнувшись на холодной земле, Зина увидела, что по полю идут немцы и добивают раненых. Они всё ближе и ближе подходили к ней. Сердце бешено стучало. Она не чувствовала левой ноги, онемела раздробленная кисть левой руки. Зина решила притвориться мёртвой. Она закрыла глаза и старалась лежать неподвижно. Двое немцев подошли и остановились прямо над ней. Зина слышала, как они переговариваются. Чужая, отвратительная речь вгоняла её в леденящий, липкий страх, от которого её начинало трясти. Никак не получалось ей унять эту предательскую дрожь, выдававшую её.

Один из стоявших над ней немцев начал громко, гортанно что-то выкрикивать и ударил её прикладом. Удар пришёлся в раненую руку – и Зина от невыносимой вспышки пронзившей её боли потеряла сознание.