Уже целый месяц город пытался привыкнуть к охватившей его тишине. Но это была не та тишина, которая воспринимается людьми. Звуки в ней, конечно, были. И они были важны, но относились всё же к «внешнему» миру. Сейчас была тишина другая – «внутренняя».

Внутри города постепенно стихал переполнявший его до этого разноголосый шум человеческих чувств и переживаний: гнева, ярости, боли, страха, тоски, радости, отчаяния и надежды. Городу казалось, что он пуст. И этой неведомой ему пустотой встречал он входящую в него весну. Весну с её голубым небом, солнцем и теплом. Он опасался, что даже весна, которую он так ждёт и которой всегда рад, не сможет занять и заполнить ту пустоту, что была сейчас в нём.

За все время битвы, за все дни и ночи сражений на его земле, когда в нём, как в огромном котле, смешивались, плавились, переплетались судьбы его врагов и защитников, открылось ему то, что находилось раньше за пределами возможного. И он переходил эту грань, вмешивался в неотвратимый ход событий, спасал человеческие жизни.

Проявлялось это и в людях – в особые, отчаянные минуты, когда они совершали то, что было не под силу человеку, бросая вызов самой смерти.

Он никогда не забудет, как зверели от отчаяния враги, окружённые защитниками города. Терзаемые страхом, холодом и голодом, враги падали, замерзали заживо, умирали. И подчас крик гибнущих вражеских солдат переходил в жуткий, нечеловеческий вой. Многие из них бежали от атаковавших их с разных сторон защитников вглубь города в слепой надежде на спасение, хотя в этом для них уже не было никакого смысла. Они оставляли свои переполненные ранеными лазареты, бросали товарищей на милость противника.

Те же из врагов, кто не бежал и не сдавался, продолжали ожесточённо, яростно, с упорством обречённых защищаться. Теперь уже нашим воинам, так же, как когда-то врагам, приходилось удивляться: «Откуда у них берутся силы?» Некоторые продолжали отстреливаться, имея только по два здоровых, не тронутых обморожением пальца на руках. Здесь было всё: и подлость, и мужество, и отчаяние, и надежда, и страх за свою жизнь, и страх перед приказами командиров, и человечность – всё, что проявлялось в таких нечеловеческих условиях и обстоятельствах.

Противостояние закончилось.

Город увидел, как медленно двинулись, удаляясь от него всё дальше и дальше, скорбные серые колонны пленных врагов. На белом снегу они казались бесформенной бледной рекой. Полузамёрзшие, голодные, павшие духом, шли враги, и грязно-серым светом отсвечивал над ними, объединяя и поглощая всех сразу и каждого в отдельности, дух – отблеск страха, унижения, боли и отчаяния.

Робкими всполохами красного и белого светилась над этими колоннами тихая радость от осознания того, что все они остались живы, пройдя через ад Сталинграда. А к этой радости добавлялись проблески голубого света. Так светилась неизменная в любых испытаниях спутница людей – надежда.

Город не испытывал жалости к своим пленённым врагам. Но он с удивлением замечал, как их здесь и сейчас – жалели. Их жалели и военные-защитники города, и простые люди, выжившие тут.

Многие сочувствовали побеждённому врагу.

И светло-синее сочувствие это постепенно вытесняло из людских сердец ярко-бордовые отблески злобы, ненависти и обиды.

Город видел, как отходчивы оказались люди, столь много претерпевшие от врагов своих. Их сердца не очерствели под воздействием всех выпавших на их долю испытаний, не превратились в камень. Эти люди, несмотря ни на что, сумели остаться людьми.

Навсегда останется в памяти города и то, что рядом с воинами выходили за пределы возможного и простые его жители. Те, кто остался в нём, находились тут. Погибшие и выжившие.

Всё это страшное время, когда город сражался, они в нём жили. Прячась от врагов, бомбёжек, взрывов. Закрывая своими телами от осколков детей, близких. Не раз они своими глазами отчётливо видели, как очередная бомба или снаряд летят прямо на них, но оставались живы. Это могло быть только чудо. Другие погибали здесь, не успев о чём-либо подумать или даже испугаться.

Боец, сумевший продержаться тут в самый разгар ожесточённых боёв более трёх суток, уже считался ветераном. А как же тогда тяжело было жить и выживать здесь тем мирным жителям, которые не успели или не смогли эвакуироваться из города.

Один только город знал, сколько их навсегда осталось тут: убитых, раздавленных, разорванных, задохнувшихся, засыпанных землёй, заваленных осколками снарядов и обломками домов.

А как жестоко страдали дети Сталинграда!

Они за время этой битвы очень быстро повзрослели. Но всё равно многие не понимали ещё не окрепшим своим умом, почему их так яростно уничтожают, бомбят, обстреливают, взрывают, заставляют голодать и разлучают с родными. Самым тяжёлым испытанием для города, самым страшным для него становилась гибель ребёнка.

От каждого ребёнка исходил ясный и тёплый свет, слабо подрагивающий и колеблющийся от проносящихся вокруг него потоков «взрослого мира», – так, как дрожит от ветра маленькое пламя свечи. И когда сильный порыв этого «ветра» гасил огонёк, в этом месте сгущались и собирались воедино холод и тьма.

Много детей погибало в городе, многие оставались без родителей, но выживали. А родители и после смерти старались защитить своих детей. Такова была необычайная сила их любви: она бросала вызов всем непреложным законам существования и малой частичкой оставалась рядом с ребёнком, хранила его.

Именно эта сила – сила любви, вобравшая в себя ещё и веру, и надежду, и сострадание, – помогала выживать тем, кто оставался в пылающем Сталинграде. Город увидел много примеров проявления этой силы.

Вот так она сохранила маленького мальчика Володю, спасая его от бомбёжек. Его маму убило. Она лежала в яме-воронке и уже застыла. И всякий раз, когда начиналась бомбёжка или обстрел, маленький Володя выползал из своего убежища – подвала, где прятались ещё две семьи, – полз к маме и лежал рядом с ней. Он был уверен, что никакой осколок, никакая бомба в него не попадёт, пока он рядом с мамой, под её защитой. В одну из таких бомбёжек, когда он был рядом с ней, тяжёлая бомба угодила прямо в их убежище. Все, кто там находился, погибли. Он же остался жив и всю свою долгую оставшуюся жизнь помнил, как мама его спасла.

Та же сила сохранила жизнь маленькому сталинградцу Мишеньке. Его отец погиб в самом начале войны на фронте. Они с мамой и тремя сестрёнками жили в посёлке Второй километр рядом с Мамаевым курганом. Незадолго до очередной бомбёжки он бегал со старшими мальчиками к Волге. В то время там стояла фронтовая полевая кухня. Еду оттуда возили на передовую в специальных больших термосах зелёного цвета. Часто бывало, что повар привозил еду обратно и грустно говорил ребятам:

– Ешьте, детки. Там кормить уже некого…

Дети, не понимая страшного значения этих слов, очень радовались. Они были счастливы, что удалось поесть и прихватить еды домой.

Но в тот раз повара и кухни на месте не оказалось. Когда началась бомбёжка, все дома на их улице смешало с землёй. Мама успела с сестрёнками выбежать из дома во двор. Но их полностью завалило обломками. Все погибли. А Мишенька, не успев добежать обратно, метался между разрывами по изменившимся до неузнаваемости улицам родного посёлка. Наконец, отброшенный взрывной волной, он упал в какую-то яму. Свернулся там калачиком и долго лежал, не в силах подняться, плача от боли и страха. Так пролежал маленький Миша в яме всю ночь и весь следующий день. Бомбёжки не прекращались. Полузасыпанный землёй, он терял силы.

Мишеньку спасла раненая собачка. Она подползла к нему вся окровавленная. Передняя лапа у неё застряла в консервной банке, от которой она никак не могла освободиться. Миша, усталый, голодный и испуганный, снял с её лапы банку. В благодарность собачка облизала ему лицо и руки. На дне банки были остатки мясной каши, которую они вместе доели. Потом, прижавшись к собаке и согревшись, Миша уснул. А когда проснулся, собака начала тянуть его. Он пополз за ней, выбрался из ямы, и скоро они вышли к людям.

Эта сила также спасла двух маленьких детей – брата и сестру, Лёшу и Катю. Во время бомбёжек Катя закрывала себя и братика Лёшу зонтиком. Им казалось тогда, что под этим зонтиком им не страшны никакие бомбы. А над зонтиком незримой защитой оберегала детей сила любви их погибшей матери.

А когда защитники города перешли в наступление и погнали врагов, в одно незабываемое и прекрасное утро увидели эти дети, как среди развалин не то бегут, не то парят, неслышно касаясь изрытой взрывами земли, фигуры – все в белом. Не сразу поняли Лёша с Катей, что это были наши солдаты в белых маскировочных халатах. Тогда они показались детям ангелами, сошедшими с небес.

Холодным мартом сорок третьего года в город входила весна. Звенящую в нём пустоту начинали заполнять люди, возвращающиеся в Сталинград.

Город начинал своё возрождение.

Люди возвращались и начинали жить на огромном пепелище. Город был разрушен до основания. От домов в рабочих посёлках остались только обугленные печи. Улицы были изрыты воронками. Люди бродили часами в поисках ящиков из-под снарядов. Из них сооружали топчаны-кровати, мебель. Ящиками топили печки. Люди боролись с чувством безысходной тоски, заставляли себя жить дальше.

Сталинградцы возвращались в город из заволжских сёл, где они были в эвакуации. Многие шли десятки километров пешком, в пургу, ночуя в попутных хуторах, где им давали тёплый угол и еду. По замёрзшей Волге перебирались на правый берег. Город встречал их видневшимися сквозь дым и снежное марево руинами домов, разбитыми улицами, выгоревшими корпусами заводов.

Многие на первое время селились в солдатских блиндажах и землянках на волжском откосе. Благо весь берег был изрыт такими солдатскими жилищами. Ночью в блиндаже они часто просто стелили одно пальто на пол, а другим укрывались. Те, кто селился в развалинах домов, занавешивали проломы стен солдатскими одеялами. Из подвалов пробивался слабый свет коптилок. Под жильё занимали разбитые автобусы и брошенную на улицах технику. Еду варили на кострах.

Но настоящее возрождение разрушенного Сталинграда началось с первой школы.

Начальная школа открылась в полуразрушенном здании Краснооктябрьского района. В этом здании сохранились отдельные помещения, подвал. Бойцы противовоздушной обороны вынесли из него разбитые пулемёты, убрали гильзы, которыми был усеян весь пол, принесли сколоченные из ящиков парты.

В марте 1943 года школу уже посещали десятки маленьких учеников. Солдатская кухня у входа в здание варила детям кашу.

Город радовался и удивлялся, как разгоралась в детях тяга к учёбе. Они, пережившие бомбёжки и обстрелы, постоянно мечтавшие поесть досыта, одетые в заштопанные и залатанные обноски, страстно хотели учиться. И вот эти дети перебирались через глубокие овраги в разрушенном городе, ползли по их склонам, шли по тропкам среди минных полей, чтобы занять своё место за длинным столом в холодной школе-полуподвале.

Почти в каждом жилище были фронтовые лампы «Катюши», когда патрон снаряда сдавливали с двух сторон, внутрь щели просовывали полоску ткани, а на дно наливали любую способную гореть жидкость. В этом чадящем круге света взрослые готовили еду, обустраивали свой быт, чинили одежду, а дети готовились к урокам.

И поражался город тому, что ещё ни одна труба не дымилась на заводах, не был пущен ни один станок, а дети уже сидели в полуразрушенных классах в залатанной зимней одежонке и озябшими руками выводили буквы и решали задачи. А холодный ещё мартовский ветер врывался в разбитые окна класса и в проломы в стене, теребил странички тетрадок.

Что значило тогда для них учиться? Наверное, всё равно что жить, дышать.

В новой, открывающейся перед ними жизни это был для них главный урок – урок надежды. И эта надежда говорила им, и городу, и всем вернувшимся в него о том, что Сталинград обязательно возродится. Что в это холодное и пустое пространство, разрушенное войной, снова вернутся любовь и жизнь!