От чёрного неба над ними всё вокруг было тёмно-серым.

Обер-лейтенант Генрих Ледиг, прижав бинокль к глазам, рассматривал позиции русских.

«Странное дело, – думал он, – в этом городе происходят воистину необъяснимые вещи».

Сам город был необъясним для Ледига. Непостижимым было то, что штурм Сталинграда длится так долго, а расстояние, на которое они продвигаются, измеряется буквально метрами.

И вот очередная странность. Сегодня Генрих явственно ощутил, что у него существенно улучшилось зрение! Предметы и объекты, расположенные так далеко, что раньше он мог их разглядеть только в бинокль, сегодня различались довольно хорошо невооружённым взглядом. Обер-лейтенант убрал подальше бинокль за явной ненадобностью.

«Наверное, – думал Ледиг, – это такая особенность моего организма».

Ему казалось, что это форма индивидуальной реакции на постоянный стресс последних месяцев, к тому же на хроническое недоедание последних недель. И вообще на всё, на весь тот ужас, который творился в этом городе. Городе, на котором, похоже, сошёлся клином белый свет.

«Хорошо, что так, – ухмыльнулся Ледиг, – а не, например, кровавый понос и лихорадка, которыми страдают в последние дни две трети нашего батальона».

Положение на фронте было удручающим.

Всё время на смену выбывающим появлялись свежие пехотные части и танки, которые, невзирая на потери, бросались вперёд, к Волге. Похоже, что фюрер готов истребить всю Германию, чтобы овладеть этим городом. Но не только это давило сейчас на обер-лейтенанта.

В последние дни Генрих испытывал постоянную тяжесть от многих своих сомнений и мыслей. Физическую усталость иногда получалось компенсировать редким отдыхом. Другая – ментальная, или правильнее было бы её назвать моральной – усталость была тем чувством, которое практически никогда не покидало его.

Генриха терзала бессонница. Лёжа ночью с открытыми глазами в своём полуразбитом блиндаже, оборудованном в одном из подвалов чудом уцелевшего дома, Ледиг смотрел в потолок, а видел при этом ночные звёзды над Сталинградом. Ещё одна странность.

Что-то было совсем не так, как должно было быть. И в большей степени именно это, а не все изнурительные тяготы военной жизни в этом упрямом русском городе не давало ему покоя.

Обер-лейтенант Генрих Ледиг командовал артиллерийским расчётом. Это была его особая гордость. Он считал, что в пантеоне богов войны артиллерия, особенно тяжёлая и дальняя, должна занимать основное, главенствующее место.

В современной войне не должно быть никакой пехоты, рукопашных схваток, боёв – всех этих варварских, давно изживших себя традиций. Люди не должны, как дикари, набрасываться друг на друга с дубинами – пусть и современными, – извергающими пули и огонь, лупить и колоть друг друга ножами и штыками.

Современная война, по его мнению, должна быть цивилизованной. Никакой крови и раненой плоти в прямой видимости. Враг должен подавляться исключительно дальней артиллерией. Командир артиллерийской батареи, отдавая приказы на уничтожение врага, не должен видеть этого врага. Вот это была бы война! И грозная, и одновременно – культурная. Ледиг, конечно, понимал, что и при такой войне грязь и кровь неминуемы. Но устранение этого становилось уже делом «техническим».

Обер-лейтенант считал себя очень неглупым человеком и с некоторой долей снисхождения к себе понимал, конечно, всю утопичность своих размышлений о методах ведения современной войны. Но обойтись без этих размышлений не мог. Они немного успокаивали и отвлекали его от тягостных мыслей.

Здесь, в этом охваченном огнём городе-призраке, всё было не так.

Всюду царил ад. А все, кто сюда попал, были грешниками и отбывали тут своё наказание. Кровь и грязь были в этом пекле повсюду.

Из-за бессонницы Ледиг часто выбирался из блиндажа – ночами, поздними вечерами или ранним утром. Он, осторожно пригибаясь, бродил по позициям своего батальона. Незаметно подсев к солдатам, мог подолгу слушать их разговоры. Заглядывал в их блиндажи, подвалы и землянки. Иногда пристраивался за спиной какого-нибудь солдата, который писал письмо домой, и украдкой читал, что он пишет. К нему, как видно, все привыкли. Никто не обращал на него внимания.

Один раз, сидя за спиной унтер-офицера Алоиза Хеймессера, того, что вёл дневник, он сильно увлёкся чтением. Да так, что потянулся к дневнику из-за спины Хеймессера и попытался перевернуть страницу. Тот сильно разозлился на Ледига, закричал и даже затопал ногами. Не скоро потом Ледиг смог продолжить чтение.

Вспоминая тот дневник, Ледиг с удивлением отметил, что очень хорошо, дословно помнит записи отдельных дней, а по другим дням он совсем забыл, о чём там говорилось. Очередная странность.

Как-то в одну из бессонных ночей он сел на свою лежанку, взял листок бумаги и попробовал восстановить по памяти страницы дневника этого чудаковатого унтер-офицера.

У него получилось следующее:

«…Такое-то число такого-то месяца 1942 года.

1- й день. Я стоял у окна и видел, как большое число жителей Сталинграда отправлялись на работу в Германию. Они очень печальны, все плачут.

2- й день. Перебежчик сообщает, что через час должно начаться наступление русских. Мы расстраиваем их подготовку. У русских ничего не получается.

3- й день. Нас обстреляли. Унтер-офицер и один украинец легко ранены снарядом, упавшим в 10 метрах от них.

13- й день. Ночью “Сталинский орган”[15] обстрелял нашу огневую позицию. Убиты ефрейтор и украинец, двое ранены. Убито 26 лошадей в 9-й батарее.

14- й день. Снаряды стали ложиться совсем близко. Одно попадание у второго орудия – унтер-офицер Малленгер вскакивает и бежит к санитару. У него большой осколок в голове. Раненный в голову тут же умирает. Опять снаряд. В пяти метрах от меня страшно кричит ефрейтор Зауэрканнер, но никто не вылезает из окопа, чтобы помочь ему. Опять творится такое, что нельзя и головы высунуть. Стреляют русские снайперы.

15-й день. Мом хотел прыгнуть в окоп, но его подстрелил снайпер. Сильный огонь. Наша пехота не выглядывает из окопов, и русские открыто бегают во весь рост. Вечером падает рядом один большой снаряд, затем другой. Результат: у Пачмаса грязные кальсоны.

19-й день. Я побывал в тылу. Нельзя выразить, как это приятно: можно ходить во весь рост, не подвергаясь опасности быть подстреленным снайпером. Впервые за 13 дней я умылся.

23-й день. Сталинград горит день и ночь. Проклятый холод! Дивизии уже готовятся к зимовке. Среди ночи ужасно зашумели падающие бомбы. Казалось, блиндаж обвалится, а я весь облеплен грязью.

27-й день. Нам совершенно не дают покоя снайперы. Эти люди стреляют чертовски хорошо».

Больше Ледиг ничего не помнил из дневника унтер-офицера.

Повсюду в этом городе солдат и офицеров терзали холод, голод, болезни и близость смерти. В последнее время все они жестоко страдали от морозов. Это было неудивительно. Их обмундирование было совсем ни к чёрту! И уж точно оно не было рассчитано на русскую зиму. В дополнение к этому в сознание каждого леденящим страхом постепенно вползало понимание всего ужаса слова, которого солдат боится больше всего, – окружение.

Неудивительно, что письма домой многих немецких солдат и даже некоторых офицеров в эти дни были проникнуты отчаянием. Заглядывая через спины тех, кто писал эти письма, Ледиг часто читал о том, что «этот город заставляет испытывать самые ужасные муки», что «Сталинград, как конвейер смерти, продолжает пожирать немецкие полки и дивизии». Некоторые писали домой о том, что «огромные кладбища, где погребены исключительно немецкие солдаты, встречаются на каждом километре вокруг Сталинграда». Многие приходили к одному выводу: «Здесь нам остаётся только одно – смерть».

Вчера, в очередной раз пробираясь под обстрелом на КП, Ледиг наткнулся на только что убитого осколками ефрейтора 10-й роты Иозефа Циммаха. Он лежал лицом вниз, раскинув руки, будто хотел обнять землю, не принявшую его. Ледиг перевернул его на спину, ощупал. Тело Циммаха ещё хранило тепло. Генрих достал из его нагрудного кармана документы ефрейтора. На снег выпала небольшая записная книжка.

Он подобрал её и позже, вернувшись в свой блиндаж, прочёл записи Иозефа. Как сильно менялся характер этих записей по мере того, как Генрих приближался к самой последней. От спокойной, сытой и размеренной уверенности до полного отчаяния и разочарования.

Ледиг ещё раз внимательно перечитал последние две страницы. Там Иозеф писал: «Ночевал и ужасно замёрз. Опять без еды. В Сталинграде удалось попасть в погреб. Здесь дикая толпа. Нервы у всех расшатаны. Непрерывные ссоры и драки из-за еды. Что может сделать с человеком голод!

С нами раненые и больные дизентерией. Они умрут. Скудный и голодный паёк у них отнимают здоровые солдаты. Прямо вырывают изо рта. Я хочу жить. Во что бы то ни стало. К чёрту всё, только бы уцелеть.

Сижу в яме с одним солдатом. Это 20-летний парень из Австрии. Не произносим ни слова. О чём же говорить? Мне очень холодно. Слышны стоны раненых. Они валяются в снегу, в сугробах. Их не подбирают, не увозят. Я не вижу иного выхода из этого ада, кроме плена».

Дочитав последнюю страницу, Ледиг вышел из блиндажа и просто вышвырнул эту записную книжку.

Конечно, далеко не все были такими нытиками, как Иозеф. Дисциплина в армии поддерживалась. Но всё это было уже слишком!

Ещё, когда Ледиг бродил по позициям, ему нравилось подолгу задерживаться у входа в одну из землянок, вырытую под фундаментом разрушенного дома. Там размещались солдаты. Генрих слушал их разговоры. А больше всего ему нравилось слушать, как там поют. Красивый, мелодичный голос был у рядового Плорина. Он часто напевал одни и те же песни по несколько раз на разные лады. Любимой песней Ледига из тех, что пел Плорин, была «Серые колонны». Плорин умудрялся так выводить эту в общем-то походную песню, что у него получалась целая история, а не марш. Раньше ему хорошо подпевал рядовой Шредер. Но три дня назад Шредер, будучи в боевом охранении ночью, видимо, расслабился и закурил, не прикрывая огонька сигареты. Тут его сразу и настигла пуля русского снайпера.

Поэтому сейчас Плорин тихо пел «Серые колонны» один и никто ему не подпевал. И очень сильно это пение походило на похоронный траурный марш. На грустную песнь о тяжком жребии простого солдата.

Плорин заканчивал уже петь, немного перевирая слова последнего куплета:

Голос Плорина звучал зловеще и трагично. Как будто сама смерть, поселившись в последнем куплете этой неожиданно ставшей такой протяжной песни, разлеталась кругами по городу.

Командуя своим расчётом, обер-лейтенант Генрих Ледиг по какому-то непонятному стечению обстоятельств выполнял ещё и роль связного. Как связной он постоянно пробирался под обстрелами на командный пункт их батальона. Там, на КП, он неизменно получал нагоняй от своего командира майора Зигфрида Айзенрайха за то, что его артиллеристы никак не могут подавить своим огнём контратаки русских. Дополнительно Ледиг всегда получал ещё целый ворох поручений и наставлений от майора. Обер-лейтенант не понимал, за что на него так зол Айзенрайх.

Не его, Ледига, вина, что они застряли тут, на этом заколдованном квадрате. Всё здесь было странно и непонятно: странно смотрел на него ввалившимися глазами с огромными синими кругами вокруг них майор Айзенрайх, странно было ему, Ледигу, рискуя жизнью, ежедневно по несколько раз пробираться в разрушенный и почти полностью заваленный землёй блиндаж к майору, в командный пункт их батальона. И Зигфрид Айзенрайх упорно не хотел уходить из этого блиндажа. Хотя всем уже давно было понятно, что КП надо менять.

Направляясь к Айзенрайху, Ледиг протискивался в такие щели, что туда и ребёнок бы не пролез. Кругом валялись убитые. Их в последнее время совсем перестали убирать. А когда Ледиг гневно высказал это двум бритым и тощим солдатам из похоронной команды, те даже не соизволили на него посмотреть. Они просто стояли и курили, а один выпустил струю дыма в лицо Ледигу. Неслыханно! Никогда ещё не было такого разложения в германской армии.

Всё происходящее с ним напоминало дурной сон.

«Уж не сплю ли я?» – часто думал он.

В последние время в их батальоне люди почти не разговаривали друг с другом. Каждый был обособлен от других и сосредоточен на своих мыслях. Солдаты не отдавали ему честь в приветствии и часто даже не реагировали, когда он к ним обращался. Некоторые убегали от него! Генрих несколько раз пытался догнать убегавших наглецов, не поприветствовавших его по уставу. Но они каждый раз убегали, демонстративно не обращая на него внимания, вдоль оврага, за этот торчащий на пустыре полуразвалившийся дом. А Ледиг ну никак не мог их догнать. Каждый раз он запутывался в разбросанной там колючей проволоке. Падал, барахтался. И ни разу ему не удалось добежать даже до угла злополучного дома. Да, чёрт знает что творилось в этом городе.

И вот он, офицер, должен был снова и снова лезть в блиндаж командного пункта практически по трупам. Мертвецы лежали повсюду. Каждый в своей навечно застывшей позе.

Генрих, наблюдая за ними, уже научился их классифицировать.

Те, кто лежал свернувшись клубком, уткнувшись головой в свои колени, как правило, были целыми, без каких-либо видимых следов ранений. Ну, если только они не угодили под снаряд, мину или осколок, уже будучи мёртвыми. Таких Ледиг распознавал сразу. Но практически не было видно их лиц.

Были несчастные мертвецы – те бедняги, которых ранило в живот или пониже. Таких почти невозможно было спасти, и умирали они в мучениях и иногда подолгу, корчась от боли, а иные – по-звериному крича.

Те, кто лежал широко раскинув руки или сжимая оружие, выставив руки вперёд или вытянув вверх, были в основном теми, кому повезло. Их смерть, скорее всего, наступила быстро. Многие из них, упав на землю, ещё не осознавали, что уже убиты. И мёртвые лица их почти ничего не выражали, кроме лёгкой тени испуга или удивления.

Конечно, самыми удачливыми мертвецами, настоящими счастливчиками, по мнению Ледига, были те, от кого почти ничего не осталось. Те, кого с неимоверной силой швырнуло в воздух, разорвав в клочья. Или вдолбило в землю, взрывом ли, танком ли, размазав в лепёшку. Те, кому посчастливилось угодить сразу под снаряд, прямое попадание гранаты, а ещё лучше – под авиабомбу или залп реактивной установки.

Вспомнив реактивный «Сталинский орган» с его сатанинским, ни с чем не сравнимым воем и рычанием, вводившим всех в ступор, Ледиг поёжился. Это было то, чего он очень боялся. Боялся даже больше, чем всех этих мертвецов. Ледиг знал, что русские называют это своё дьявольское оружие ласковым прозвищем Katjusha, что означало уменьшительное от имени Катерина. Как можно было дать подобному оружию такое имя?

Так вот, те, кто попадал под бомбы или прямо под залпы этих «Катюш», и мертвецами-то не могли считаться. Они мгновенно, ничего не поняв, превращались в облако, в месиво, в лохмотья из крови, кусков плоти, земли и униформы. Какие уж там опознавательные знаки или тем более лица.

Но хуже всего было с теми мертвецами, которые лежали скорчившись, искалеченные, с оторванными конечностями. Скорее всего, они долго звали на помощь, но никто к ним не пришёл. И они просто истекли кровью. Каждый из них, всё равно, минуты это длилось или часы, мучительно долго переживал весь ужас подступающей к нему смерти. Когда с каждой каплей крови из искалеченного тела уходила жизнь. Их заострившиеся лица были самым страшным для Ледига. Многие из них скалились прямо на него. На всех этих мёртвых лицах застыла кричащая печать страдания и ужаса. Пробираясь через руины, он очень боялся наткнуться, даже взглядом, на лица именно этой категории искалеченных, истёкших кровью и скалящихся на него мертвецов. Ему постоянно казалось, что это какие-то «недомертвецы» и сейчас кто-нибудь из них откроет мёртвые глаза или потянется к нему.

В такие моменты дикие страх и холод пробирали Ледига и ему мерещилось, что покойники действительно начинают шевелиться, а некоторые – даже окликают его.

Эти мертвецы пугали его больше всего. Гораздо больше тех страшных и ужасных на вид мертвецов, у которых вообще, можно сказать, отсутствовали лица, кожа была полностью сожжена или обуглена огнём. Такие хоть и были страшны на вид, но уж точно являлись стопроцентными мертвецами, и Ледиг их не боялся.

Иногда, когда он продирался на КП, «недомертвецы» цепляли его за ноги. Он брезгливо отдёргивал ноги, стряхивал их хватку. «Недомертвецы» отцеплялись, но некоторые из них всё равно потом хватали его за плечи, за одежду. Это было невыносимо! А ещё его сильно донимал их запах. Этот запах гниющего мяса проникал повсюду и пропитывал всё вокруг.

Удивительно, что и на КП, куда он каждый день приходил за приказаниями, на полу валялись убитые. И никто их не убирал! Он спросил об этом Айзенрайха, но тот, повысив голос, резко ответил ему:

– Это не ваше дело! Ваше дело, господин обер-лейтенант, – отражать атаки русских, в чём вы никак не можете преуспеть!

Последние слова майор просто выкрикнул ему в лицо.

«Видно, и у него сдают нервы», – подумал тогда Ледиг, пятясь.

Страшным было в тот миг перекошенное лицо майора Айзенрайха. В блиндаже КП давно почему-то не зажигали огня, и свет проникал туда из небольшого отверстия в раскуроченной крыше. Днём – слабый солнечный, ночью – свет луны. И вот когда в этой полутьме Айзенрайх, выкрикивая свои грозные обвинения, приблизил лицо вплотную к лицу Ледига, тот заметил, что у майора постоянно, не останавливаясь, мелкими каплями с макушки текла на лицо кровь.

– Командир, вы ранены! – вскричал Ледиг.

– Не твоё дело! – с перекошенным от злобы лицом снова рявкнул на него Айзенрайх.

Испугавшись, Ледиг совсем не по уставу развернулся и выбежал вон.

Тогда он не понял, как смог так быстро выбраться из блиндажа.

«Мир сошёл с ума, и я вместе с ним», – подумалось Ледигу.

Он вдруг вспомнил, что майор Айзенрайх ранен давно. И вчера, и позавчера, когда Ледиг приходил на КП, кровь всё так же стекала тонкой струйкой по лицу майора. Странно, что Ледиг не обратил на это внимания.

«Вот же упрямый чёрт этот Айзенрайх! Ранен и специально, назло всем не делает перевязку. Да нет, он просто чокнулся, как все мы в этом городе», – пронеслось у Генриха в голове.

Надо было срочно, низко пригибаясь, пробираться к своему артиллерийскому расчёту, чтобы, в том числе, сорвать злобу на своих подчинённых. А обер-лейтенант Генрих Ледиг был сейчас очень зол.

Вот наконец и его орудие.

Ну конечно! Эти бездельники без него опять ничего не делают. Сидят на ящиках со снарядами. И, похоже, спят!

Ледиг криками и пинками поднял расчёт и, следуя приказу майора Айзенрайха, дал команду открыть огонь по позициям русских. Весь его расчёт работал как-то вяло, все двигались как сонные мухи.

На позициях русских начинала маячить бронетехника. Надо было срочно открывать огонь. Ледиг начинал злиться.

Срываясь на хриплый крик, он командовал:

– Огонь. Огонь! Огонь!

Выстрел. Мимо. Перезаряжают. Второй выстрел. Снова снаряд летит куда-то в сторону.

Ледиг приходил в бешенство.

Почему раз за разом, изо дня в день происходит одно и то же?

Когда же эти дохлые солдаты, эти болваны научатся воевать как следует?

Он посмотрел на прицел своего орудия. Опять, как и вчера, как и позавчера, он был сбит. А эти ослы даже не замечают этого!

– Почему прицел сбит?! Опять непорядок! – снова и снова начинал орать Ледиг, перекрикивая звуки разрывов и летящих в них мин и снарядов.

Русские опять начинали их обстреливать. И опять он в царившем вокруг грохоте и в дыму сам бросался к орудию. Он отталкивал сонного наводчика и, прильнув к панораме, начинал сам быстро крутить ручку поворотного механизма, вылавливая в прицел укрепления русских.

И опять, как всегда, перед самым его выстрелом всё на миг затихало. В этой странно наступившей тишине становилось отчётливо слышно, как там, в глубине позиций русских, вновь с глухим утробным рычанием начинал ворочаться огромный неведомый зверь.

Потом этот пронзительный звук, дрожание земли – и потоки света, огня, молний, железного града с оглушительным громом обрушивались на позиции их батальона. В такие минуты невозможно было стоять. Можно было только броситься на землю, вжаться в неё и молиться, чтобы и на этот раз смерть прошла стороной.

Русские «Катюши» отгремели. А им опять несказанно повезло. Он, его расчёт, орудие – все остались целы.

«Всё-таки я настоящий счастливчик», – считал Ледиг в те минуты, когда грохот затихал, пыль, витавшая в воздухе, начинала оседать на землю, а дым от разрывов, наоборот, устремлялся вверх.

Ввиду новых обстоятельств, связанных с этим обстрелом их позиций русскими, опять ему надо было вставать и бежать на КП, чтобы получить новые указания от майора Айзенрайха.

Но в этот раз Ледиг не хотел вставать и куда-то бежать. Продираться сквозь узкие заваленные проходы.

Он лежал на земле, смотрел в голубое небо, такое равнодушное к кровавой людской возне, и думал: «Боже мой… когда это всё закончится?»

На него бесформенной серой массой накатывало ощущение бессмысленности и ненужности этой войны. Он не мог больше сдерживать растущее в нём отвращение к ней. К этой уродливой войне.

Ледиг вспомнил свой родной Лейпциг.

Его родители были школьными учителями. В отличие от большинства своих одноклассников, он так и не вступил в гитлерюгенд. Зато после школы поступил в Лейпцигский университет. Отец очень гордился им.

А потом он зачем-то женился. Случилось это как-то само собой, «автоматически».

Марту он знал с детства. Они жили по соседству. Их родители дружили. Очень спокойная, если не сказать – холодная девушка. С вечно каким-то чопорным и сдержанным выражением лица и стиснутыми тонкими губами. В общем, она была тихая, хорошая.

Светлые волосы, спокойные и маловыразительные рыбьи глаза. Но когда она их подкрашивала и наносила на губы помаду, лицо её становилось даже привлекательным. А если опустить взгляд ниже и ниже, то она, в общем-то, была очень хороша. Большая грудь, широкие бёдра, крепкие, но совсем не толстые ноги.

На все эти женские прелести Ледиг обратил внимание не сразу.

Марта была младше его на год. И когда он поступил в университет, она пошла в последний, выпускной класс школы. Потом она, вернувшись с летних каникул, встретилась ему на их тихой узенькой улочке. И Генрих с удивлением заметил, что из скромной и незаметной девочки Марта превратилась в привлекательную девушку. Впервые тогда он обратил внимание на её выдающуюся грудь, широкие, округлые бёдра и крепкие коленки. И как он раньше не обращал на всё это внимания?

Потом, ещё через год, когда Марта окончила школу, они начали встречаться. Гуляли вместе по зелёным городским улочкам, ходили в кино и в клуб, на танцы. И однажды, когда во время медленного танца Марта очень близко, тесно прижалась к нему грудью, Ледиг не удержался и сделал ей предложение.

Марта спокойно и рассудительно согласилась. По её рыбьим глазам было трудно догадаться, что она чувствует.

На их свадьбе его мама была очень счастлива. Отец же сдержанно улыбался, и Ледиг видел, что он совсем не был весел. В конце свадебного вечера, когда все расходились, он наклонился к самому уху Ледига и грустно сказал:

– Как бы мне хотелось, Генрих, чтобы у тебя с Мартой всё было по любви, как у нас с твоей мамой.

Да… отец всегда умел заглянуть в него. На самое дно его сомнений и мыслей.

Марта переехала в его комнату, из которой вынесли односпальную кровать и внесли двуспальную. В комнате сразу стало тесно.

В постели Марта была такой же холодной и сдержанной. Занимаясь несколько отстранённо и машинально любовью, она никогда не закрывала своих внимательных рыбьих глаз, словно наблюдая за Ледигом. И всегда держала губы плотно сжатыми. Генрих неумело тыкался своими губами в эти её стиснутые губы.

Детей у них не было. Они всё откладывали, планируя детей на потом, через год-другой.

Но в 1938 году Ледига взяли на военные сборы. А в 1939 году, когда началась война, он был призван в армию и ушёл на фронт. Служил исправно и довольно быстро продвинулся до обер-лейтенанта. Писем домой Ледиг почти не писал. За три месяца перед Сталинградом он вдруг получил отпуск и отправился в увольнение домой.

Марта встретила его, как всегда, спокойно и сдержанно. Они много занимались любовью, но так же, как и в прежние времена, – «механически». Много гуляли по городу.

Он всегда во время прогулок был в своей хорошо сидевшей на нём военной форме. Когда они шли рядом, Марта опиралась на его руку. И много рассказывала о своих подругах, вернее, об их мужьях, ушедших на фронт.

Получалось так, что ни один из них уже не вернётся. На всех пришли похоронные письма. В этих письмах сообщалось, что муж ««геройски погиб в бою от ранения в грудь. Смерть была быстрой и безболезненной».

Ледиг не стал говорить Марте, что так почти не бывает на войне, а в похоронках всегда писалось что-то подобное в попытке слабого утешения и успокоения близких погибшего. Марта рассказывала о погибших мужьях своих подруг очень непривычно для неё – слишком увлечённо. И Генрих поймал себя на мысли, что он испытывает какую-то неловкость перед Мартой, что ещё жив и даже ни разу не ранен. А самое главное, ему казалось, что и ей неудобно оттого, что мужья её подруг уже погибли на войне, а он – «задержался».

«И как только умещаются в голове такие дикие мысли?» – одёргивал он себя.

Генрих недолго побыл дома и снова уехал на фронт.

Потом, уже будучи в Сталинграде, в самые первые дни напряжённых боёв, он получил от жены письмо.

В письме Марта своим аккуратным ученическим почерком сообщала, что ждёт ребёнка.

Ледиг долго перечитывал и украдкой целовал эти строчки, не веря своему счастью.

Как же вовремя он сходил в увольнение! Скоро он станет отцом! Эта счастливая мысль постепенно заслоняла собой все остальные. Только бы быстрее кончилась эта проклятая война.

Войну Генрих никогда не любил. Он не разделял крайние идеи нацизма, но поначалу находил привлекательной саму расовую теорию.

«Действительно, – думал раньше Ледиг, – люди не могут быть все изначально одинаковыми. Есть раса, превосходящая другие по своему развитию и предназначению».

Идея биологического и культурного превосходства арийской расы над другими расами в самом начале всего этого безумия сильно увлекала его. Тогда Ледиг одобрял концепцию «расовой гигиены» как основного элемента государственной политики и считал её верной. Только он очень не любил кровь и грязь, которые эту политику неизменно сопровождали.

«Но, возможно, это была и есть жестокая необходимость, без которой нельзя построить новое, идеальное общество на земле», – полагал он в то время.

Но правда и то, что он постоянно искал в себе признаки великой расы. Искал и, к сожалению, не находил.

Генрих подолгу рассматривал себя в зеркале. Волосы тёмные, рост невысокий, лицо немужественное. Как непохож он был на тех, кого изображали на плакатах по всей Германии, в кинохрониках, а также на военных фотографиях и открытках!

Зато, воюя всё дольше и дольше, он приходил к выводу, что нет никакого культурного, а уж тем более биологического превосходства кого-то над кем-то. Кровь и потроха были у всех людей одинакового цвета. А в трудные и критические минуты, минуты смертельной опасности с людей мгновенно, как шелуха, слетали все их «культурные слои».

Ледиг вспомнил, как он стал свидетелем расстрела отрядом СС евреев в районе Ровно. На этот расстрел согнали не только мужчин, но и женщин, и стариков, а самое страшное – детей. На его замечание о том, что это ужасное зрелище, унтер-офицер его части, тихоня Граф, ожесточённо ответил:

– Евреи – это же свиньи! И уничтожать их – проявление культуры!

Никак Ледиг не ожидал от тихого и всегда спокойного Графа таких слов. Это было истинное сумасшествие.

К тому же, вглядываясь в лица иных пленных и погибших русских воинов, он быстрее и чаще, чем в себе и в большинстве немцев, находил в них те самые внешние признаки высшей расы.

А видя, как героически воюют и умирают иные солдаты и командиры советской армии, обер-лейтенант Ледиг начинал в них замечать не только внешние, но и внутренние признаки «высших» людей, что, безусловно, было гораздо важней. Глупо было этого не замечать или отрицать. Это понимание рушило все укоренившиеся в нём представления.

Он всё больше склонялся к тому, что вся эта расовая теория – просто чушь, пропаганда, ширма и источник ложного пути, ведущего его страну, да и всё человечество в тупик.

«Им – тем, кто всё это затеял, – просто нужна была убедительная причина, чтобы развязать эту немыслимую кровавую бойню на земле», – думал Ледиг.

Лёжа на холодной земле Сталинграда, он проклинал и люто ненавидел всю эту войну. Он лежал очень долго, но совсем не мёрз. Смотрел, провожая взглядом, тихо скользящее по небу облако.

Глядя на это лёгкое, полупрозрачное облако, он вспомнил Герда – врача из санчасти их батальона. Фамилию его Ледиг не знал.

Стройный, высокий, со светлыми волосами, Герд был воплощением истинного представителя высшей арийской расы. Но он никогда не разделял идей нацизма и почти открыто говорил, особенно часто здесь, в Сталинграде:

– Все мы преступники и зря явились сюда, на эту землю, с такими недобрыми и зловещими намерениями.

Ледиг постоянно удивлялся, как Герд до сих пор не угодил в лапы особого отдела 1С[16] их батальона. За такие-то разговоры!

Герд всегда выражался немного высокопарно, серьёзно глядя на собеседника вдумчивыми голубыми глазами. Ледиг несколько раз подолгу разговаривал с ним, когда попадал в санчасть. Всегда, правда, он оказывался здесь по совсем пустяковым причинам: обработать и перевязать глубокие и не очень царапины. Один раз он обратился к Герду за помощью с мучившим его воспалившимся чирьем, вскочившим у него в довольно деликатном месте. И Герд ему тогда очень помог.

Как-то в самом начале октября он зашёл в санчасть к Герду. Осколок, пропоров униформу, по касательной оцарапал ему локоть и кисть. Санчасть располагалась в подвале полуразрушенного сталинградского дома. Герд уже закончил его перевязывать, как вдруг к ним в санчасть спустились две худющие русские девочки. Неимоверно чумазые, одетые в какие-то лохмотья.

Одна, старшая, – на вид ей было лет девять-десять, – вела, бережно поддерживая, другую, помладше. Наверное, они были сёстрами. В испуганных, перепачканных их лицах угадывалось сходство.

В санчасти все притихли.

Обе девочки плакали. Видно было, что им очень страшно. Они дрожали. Младшая – ей было, наверное, лет семь – была очень бледна. Ледиг и Герд увидели, что левая рука её и почти вся тоненькая ножка были плотно обмотаны грязными тряпками в кровавых разводах. Старшая подвела её к Герду и, решительно вытерев слёзы, начала что-то ему говорить на русском, показывая на эти тряпки. Губы и плечи её подрагивали.

Стряхнув с себя оцепенение, Герд быстро подошёл к раненой девочке, погладил её по головке и жестами указал ей присесть на стоявшую здесь раскладную кушетку. Девочка заплакала ещё сильнее, начала упираться, а её старшая сестра стала её целовать и успокаивать, тихонько подталкивая к кушетке.

В конце концов Герд осторожно размотал эти тряпки. Под ними оказались не очень глубокие, но плохие и явно запущенные на вид раны. Девочке, видимо, досталось во время одной из бомбёжек и было сейчас очень больно. Герд принялся старательно обрабатывать и перевязывать её раны.

Когда всё было окончено, Герд сунул старшей из девочек свой вещмешок, набитый хлебом, сухарями и консервами. Он повёл малышек из подвала на улицу. Ледиг последовал за ними. Он нащупал в своём кармане плитку шоколада и уже на улице протянул её девочкам. Но они не взяли её из его рук. Тогда Герд забрал у него эту плитку шоколада и сам отдал её младшей девочке. Та взяла её и, отломив кусочек, дала его старшей сестре, а другой сунула себе в рот.

Герд хотел ей что-то сказать. Он мягко положил ей руку на плечо, посмотрел в глаза и вдруг заплакал.

Рыдания душили этого большого, взрослого человека. Герд не вытирал слёз, они лились из его глаз, текли по щекам, капали на халат, а он всё стоял и плакал.

Девочки испуганно смотрели на него. Старшая, приблизившись, успокаивающе погладила его по плечу. Потом повела растерянно оглядывающуюся сестрёнку прочь от них. Они уже скрылись, повернув за угол дома, а Герд всё стоял и никак не мог успокоиться. Ледиг увёл его обратно в санчасть.

Тогда он не понял и не стал задумываться, отчего так горько и безутешно плакал доктор.

«Сдали нервы, – подумал Ледиг, – только и всего».

Он начал это понимать только сейчас. Словно нащупывая в своей душе что-то сослепу, неуверенно, он постепенно всё осознавал. Начинал постигать, как может сплестись воедино собственная боль и страдание с этим новым для него, щемящим чувством понимания боли и страдания другого человека. Ближнего ли, дальнего ли, неважно. Как правильно и как не зря это чувство названо столь просто и ёмко – сострадание.

Герд погиб через две недели после того случая.

Как это иногда случалось на войне, он был уничтожен своим же, немецким бомбардировщиком. По глупой и слепой прихоти рокового случая.

Герд просто исчез, испарился, растворился. И, может быть, стал таким же летящим по небу облаком, на которое сейчас смотрел Ледиг. А на земле от него осталась только глубокая воронка. Нечего было и похоронить.

Ледиг решил, что он не пойдёт сегодня к майору Айзенрайху.

Он будет и дальше лежать здесь и смотреть в небо. И будь что будет!

И чем дольше лежал Ледиг, тем больше росла и крепла в нём уверенность, что ему не место здесь, на этой войне. Он должен встать и просто уйти отсюда. И пусть его потом расстреливают как дезертира. Ледиг твёрдо решил, что больше тут не останется.

Но к этому созревшему в его голове решению добавлялось что-то ещё. Какое-то неясное и тревожное чувство беспокоило его. Генрих никак не мог понять, что так упорно не даёт ему покоя в эти последние дни.

Он поднялся с холодной земли. Странно, но ему вдруг показалось, что он стал гораздо выше ростом. Всё вокруг было в снегу. Как он мог не заметить, что выпало столько снега? Уж не заснул ли он, пока валялся на земле?

Вокруг нарастало какое-то движение. Мимо него бежали солдаты, спешно занимали позиции пулемётные и миномётные расчёты. Всё ближе доносились звуки приближающегося боя. Удивительно, но Ледиг не испытывал ни привычного в такие моменты возбуждения, ни страха. Вытянув голову так, что ему стало довольно отчётливо видно, что происходило на позициях русских, он с каким-то отстранённым любопытством стал наблюдать за происходящим.

Всё разворачивалось вокруг этого полуразрушенного дома, торчавшего как пень на самой линии боевого соприкосновения. Сейчас дом был немецким, и русские, очевидно, решили занять его.

Ледиг наблюдал за атакой русских.

Он отчётливо видел, как впереди остальных в пролом дома бежал русский солдат. Ледиг даже сумел рассмотреть сосредоточенно-упрямое выражение его совсем ещё юного лица. За ним, существенно отставая, бежали другие русские солдаты.

Они пригибались, останавливались, падали, прятались, строчили из автоматов, поднимались и опять бежали вперёд. По этой группе заработали немецкие миномёты. Ледиг отчётливо, без всякого бинокля, увидел, как бежавший впереди русский солдат выскочил на открытое пространство. Ему навстречу, выпущенные практически прямой наводкой, летели мины.

«Сейчас его накроет», – подумал Ледиг.

Он, этот русский, был обречён.

И тут произошло самое настоящее чудо!

Ледиг каким-то непостижимым образом увидел или, скорее, ощутил, как время словно замедлилось вокруг этого солдата. Оно текло, как бы огибая его. Тяжёлый снаряд, медленно перелетев через бегущего, взорвался позади него – и русского швырнуло взрывной волной вперёд.

Но тут Генриху показалось, что ободранные стены дома ожили. Они сложились из обломков в две огромные кирпичные ладони. Эти ладони накрыли сверху русского солдата, защищая и уберегая его от града смертоносных осколков.

Ледиг часто заморгал, не веря увиденному.

На миг ему почудилось, что это сам осаждённый город, материализовавшись таким немыслимым образом, спас бойца от верной смерти. Вокруг упавшего русского метались какие-то крошечные вихри, искрился яркими вспышками воздух.

Но похоже было, что всё это видел один только Ледиг. Ни продолжавшие, пригибаясь, бежать русские солдаты, ни кто-либо с немецких позиций даже не смотрели в ту сторону. А если и смотрели, то явно ничего такого не видели.

«Что это? Или – кто это?! – лихорадочно соображал Генрих. – Кого я сейчас увидел?

Это был Бог?!

Ну нет! Бог давно забыл нас и не заглядывает в этот город. Это точно не Бог… Это был дух города! Этот город – живой. И он спас того солдата».

Но как он, Ледиг, смог всё это увидеть?

Не помня себя от возбуждения и какого-то охватившего его дикого восторга, Ледиг устремился к русскому. Тот лежал без сознания. Тело его было больше чем наполовину засыпано битыми кирпичами.

Но он был жив!

Мимо пробегали русские солдаты. Никто не обращал на Ледига никакого внимания.

Как это?!

Страшная догадка обожгла Генриха.

Он медленно и с опаской посмотрел вниз, себе под ноги. И вдруг ясно увидел, что его ноги не касаются земли. Ледиг висел в воздухе.

Его как молотом ударило в самое сердце. Это было тяжёлое осознание. Он внезапно понял, что давно уже не испытывает многих простых и привычных ощущений. Ни боли в теле, ни холода. Он не осязает запахов, не хочет спать. А если ему кажется, что он что-то испытывает, то это именно кажется ему. Он всё это себе придумывает. Всех этих многих чувств и «неудобств», которые постоянно сопровождают любого живого человека, он давно уже лишён.

Ледиг вдруг осознал, что терзавшее его в последнее время «смутное беспокойство» связано, не больше и не меньше, с тем, что он, оказывается, просто давно уже мёртв.

Вот что не давало ему покоя все последние дни.

Смутно предвидя ещё одно прозрение, Ледиг устремился на КП.

Он переместился туда почти мгновенно. Ведь ему не надо было ползти, пригибаться, протискиваться. В полуразрушенном и засыпанном блиндаже, как в чудовищном коконе, лежали перемешанные с обломками и землёй трупы. Поверх всех заострившимся серым лицом вверх лежало мёртвое тело майора Айзенрайха. Деревянная балка с потолка блиндажа, обрушившись, аккуратно проломила ему голову.

Выходит, он каждый раз пробирался сюда к этим вот мертвецам. И раз за разом выслушивал крики и приказания мёртвого Айзенрайха. Сколько же он так блуждал?

Каждый день… От своего расчёта до КП, а потом обратно…

Ещё одна догадка ошеломила Ледига: «Расчёт! Скорее вперёд – к моему орудию!»

И вот он у своей пушки. Ледиг смотрит и не узнаёт позиции своего артиллерийского расчёта. Увидев все эти раздолбанные, размётанные, вдавленные в землю, присыпанные, перемешанной с глиной, землёй и снегом обломки, Ледиг всё вспомнил.

Это было ещё в октябре, в один из дней перед так и не состоявшейся их атакой. Его расчёт накрыло реактивным залпом этого дьявольского органа, этой русской «Катюши». Глядя на покорёженное и вмятое наполовину в землю тело орудия, Ледиг заметил чудом сохранившийся прицел их пушки.

«Это что же получается, – недоумевал Ледиг, – я столько времени “воевал” или думал, что воюю, будучи уже мёртвым? Каждый день пытался стрелять из этой раскуроченной пушки, глядя через разбитый прицел? Командуя своим мёртвым расчётом! Выполняя приказания, которые мне отдавал убитый командир. За что Господь или ещё кто там есть устроил мне такое?!»

Он подошёл к неглубокой, заваленной обломками, мусором и хламом воронке. Генрих знал, что на дне этой воронки, перемешанное с землёй, расплющенной и спёкшейся массой лежало его тело. Вернее – то, что когда-то было его телом. Было им.

Вспомнив свою смерть, Ледиг весело подумал: «Всё-таки я самый настоящий счастливчик. Если следовать моей же классификации мертвецов. Я не только не почувствовал и не осознал свою смерть, но и продолжал после неё “воевать”, думать и чувствовать. И существовать дальше. Это удивительно…»

Внезапно он почувствовал облегчение. Рвались незримые цепи, стягивающие его и удерживающие на земле, в этом осаждённом, сражающемся городе.

На город опустились сумерки. Все звуки внезапно стали приглушёнными, как будто он слышал их сквозь толщу воды. Небо над городом густо затянуло тёмно-серым. Сквозь эту пелену высоко в небе Ледиг увидел множество небольших просветов. Они были словно маленькие подрагивающие окна, округлые, с неровными краями. Туда постоянно медленно летело множество светящихся бликов-огоньков.

«Наверное, я такой же блик, как и все они, эти огоньки», – подумал Ледиг.

Все эти блики были и непохожи друг на друга, и одинаковы одновременно.

«Перед лицом смерти все люди становятся равны, и при этом просто не может быть никакого превосходства какой-либо расы над другой», – отчётливо понял Ледиг.

Он также увидел, как много смутных теней мечется по земле, словно они не в силах от неё оторваться.

«И я был такой же тенью. И так же, как все они, ждал, сам не ведая того, когда смогу превратиться в световой блик», – подумалось ему.

Ледига тоже тянуло туда – вверх. Он каким-то открывшимся ему пониманием осознавал, что там, наверху, один из этих просветов-оконцев ждёт и его.

Он подумал, что, может быть, всё вокруг выглядит совсем не так, как он это видит. Возможно, он всё это себе только представляет. Какая-то часть сознания, отделившись от убитого тела, играет его воображением. Но с другой стороны, он осознавал себя. Помнил. Генрих никак не мог ответить себе на вопрос: что же он сейчас такое?

Одно понял точно: у него есть душа. И душа эта – живая. Она зачем-то задержалась здесь, в не отпускающем её городе. Городе, в который Ледиг пришёл как враг. А этот город избавил его от груза, лежавшего у него на душе. И он улетает отсюда свободным. С лёгкой душой.

Всё остальное, что тревожило его, о чём он напряжённо думал, к чему стремился, – теряло своё былое значение и важность для него. Ледиг медленно отдалялся от земли, и пока он летел, начинал всё больше и больше понимать – постигать – всю свою прожитую жизнь.

С самого начала. С самого раннего детства, когда, придя в этот мир невинным и чистым младенцем, он познавал его. И этот мир менял Генриха, и сам он менялся. И каждый его шаг, каждый вдох, каждое слово, поступок, любая воспринимаемая им информация определяли его будущее и выбирали его судьбу. Ту единственную судьбу и тот именно его путь, которым он должен был пройти. Путь, выбранный из неимоверного множества возможных вариантов.

Он шёл и шёл, каждым шагом, вдохом и поступком приближаясь к итогу своего земного пути. Судьба привела его сюда, где он наконец обрёл покой, – в развалины Сталинграда. Этого гордого и непокорного русского города, который им никогда не одолеть. И в который они напрасно пришли с войной. Он видел, что отсюда, из этого города на Волге, начнёт свой путь великая победа русских и великое поражение фашистской армии.

«Нельзя было победить этот народ, – думал Ледиг, – на их стороне воюет сама природа, погода, сами города и реки участвуют в битвах. Эти люди с лёгкостью выбирают смерть, когда надо выбирать между жизнью и долгом.

Какой гнусной, нелепой и трагической ошибкой было наше кровавое противостояние. В чьих интересах, прикрываясь, как дымовой завесой, идеей о расовом превосходстве, было столкнуть в кровавой сшибке две нации, достойные другой, светлой участи? Кому надо было, используя, как запал, энергию сумасбродных фанатиков, сжигая этой энергией массы людей, устроить мировую бойню? Бойню, ведущую, помимо всего того ужасного, что она породила, к неминуемому ослаблению и истощению все противоборствующие стороны.

Те, кому это было нужно, в чьих интересах всё это было развязано, остались, как это всегда бывало при всех мировых войнах, в тени истории. Ловко уходя раз за разом от земного – зачастую несправедливого и неправедного – суда, они не догадывались, что неминуемо ожидает их высший суд – суд Божий».

Генрих Ледиг знал это наверняка. Не знал он только одного: что ждёт его самого там, наверху, в этом просвете, куда он сейчас устремлялся. Он чувствовал, как оттуда, сверху, исходили на него свет и манящее тепло.