Снег шёл не переставая второй день.

Казалось, тяжёлое, нависшее над Сталинградом небо распороло разрывами снарядов, словно пуховую перину. И белый пух всё продолжал медленно вываливаться из прорехи на город.

Состояние Ивана стремительно ухудшалось.

Ольга положила ладонь ему на лоб. От его бледного лица, заострившегося из-за ввалившихся небритых щёк, веяло жаром. В течение суток Иван только несколько раз приходил в себя. Просил пить. Тихо заговаривал с ней. В остальное часы он проваливался в беспокойное забытьё, во время которого, если не спал, что-то тихо, но горячо шептал. Оля пыталась что-либо разобрать, но говорил он невнятно и бессвязно.

Она сама очень ослабела за эти дни. Хотя, казалось бы, не было активных боёв и немецких атак: противник тоже, похоже, выдохся. А может, перегруппировывался и копил силы для новых ударов.

Ольга чувствовала, что простудилась. Что было неудивительно в такую погоду. Хотя одеты они с Зиной были очень хорошо. У обеих были ватные брюки, по тёплому ватнику, да ещё по меховому жилету и полушубку, валенки, шапка с подшлемником. Не было никакого кашля или насморка, но у неё сильно ломило ноги, ныла, никак не желая согреваться, поясница. К тому же неприятно тянуло внизу живота.

«Застудилась, девушка», – невесело, но всё же с иронией думала она о себе.

Иногда от слабости в глазах темнело и к горлу подступала тошнота. Пару раз случалась рвота. Отпускало, правда, тоже быстро.

Но всё это мало волновало Олю. Больше всего она беспокоилась за Ивана.

Ольга ждала, когда к ним в землянку придёт военврач их полкового медицинского пункта. Он обещал, что осмотрит Ивана, обработает его раны и сделает перевязку.

Врач заглянул к ним только вечером. При тусклом свете коптилки-«сталинградки» он долго возился с Иваном. Особенно с правой ногой. При этом глухо ворчал и всё больше хмурился. Закончив, он, нервно массируя себе переносицу, произнёс:

– Дела у младшего сержанта плохи. Похоже, начинается гангрена. Здесь мы ему ничем помочь не сможем. Больного надо как можно скорее отправить в госпиталь на левый берег. Любое промедление опасно.

Волга только-только покрылась льдом, нечего было и думать о переправе на лодке или катере. По реке ещё не были проложены пешие тропы на другой берег в обход полыней. А на самой середине реки были такие участки, где льдины наползали одна на другую, ломались, расползались и шли по реке. На таких незамерзающих участках образовалась шуга.

Врач сказал, что в любом случае давно уже надо начинать пешие переправы скопившихся раненых на левый берег. И хорошо бы как раз попробовать, ввиду срочности случая, переправить Ивана.

– Только кто возьмётся переправить бойца на ту сторону по полузамёрзшей Волге? – печально закончил он.

– Я перенесу его на тот берег, – поспешно выпалила Ольга.

Врач пристально посмотрел на неё:

– А не боитесь провалиться под лёд?

Вопрос прозвучал странно, учитывая, что он только что говорил о срочной необходимости переправы раненых на левый берег.

Ольга ответила ему:

– Нет. Не боюсь. Мы не провалимся.

– Одна ты не справишься. Я пойду с тобой, – решительно заявила Зинаида.

Военврач только печально покачал головой. Но отговаривать их не стал.

Переправляться начали поздним утром, когда уже достаточно рассвело. Переходить реку в темноте было гораздо опаснее.

Ивана уложили в спальный мешок, который пристроили на связанную между собой пару лыж. Чтобы Иван не замёрз дорогой, сунули в мешок две химические грелки.

Сначала тащили по тонкому, но сплошному и довольно устойчивому льду. Шли осторожно и поэтому медленно. С левого берега дул сильный ветер. Началась метель. Через час после того, как они тронулись, ветер усилился, метель превратилась в настоящую вьюгу. Снег бешено кружился и носился по воздуху, залепляя глаза, набиваясь под одежду.

Только одно их успокаивало – в такую погоду можно было не опасаться авианалёта. Хотя вдалеке грохотали орудия, а враг продолжал обстреливать Волгу. Но редко, полагая, что пока по реке не может ничего передвигаться.

Противоположный, левый, берег, отгородившись от них снежной стеной, исчез из видимости. Идти приходилось наугад, в примерном направлении. Сначала впереди шла Ольга. Одной рукой тащила волоком за примотанные к лыжам верёвки «сани» с Иваном. В другой руке у неё была длинная жердь, которой она простукивала лёд впереди себя. Зина шла следом и подталкивала лыжи с Иваном вперёд.

Снег забивался между лыжами и перед ними, тащить становилось тяжело. Часто останавливались, вычищали снег, менялись местами. Попробовали тащить «сани» вместе, впрягшись спереди, но это оказалось неудобно. Так они только мешали друг другу, сталкиваясь. И когда становились рядом, угрожающе начинал трещать под ними лёд.

Иван был в основном в забытьи. Иногда приходил в себя, начинал что-то говорить. Ольга несколько раз наклонялась к его бледному, облепленному снегом лицу, прислушивалась. Сняв варежки, проводила ладонью по горячему лбу, щекам. Один раз он открыл глаза и отчётливо позвал её. Она наклонилась к нему, поцеловала его в лоб, в губы. В его взгляде не было обычной пелены. Он слабо улыбнулся ей и что-то прошептал. Она приложила ухо к его губам, чтобы расслышать. И он повторил:

– Оленька, родная моя. Зачем вы меня потащили? Зачем так собой рискуете? Лёд слабый… Меня-то не жалко, а вот за вас страшно. Я очень за тебя боюсь, милая. Ждать морозов надо было. Чтобы лёд окреп.

Оля быстро поцеловала его в губы, как бы прикрывая ему рот.

Так чётко это было сказано, что она удивилась: оказывается, Иван всё видел и отчётливо понимал. Это придало ей сил. Правда, Ваня опять закрыл глаза и через какое-то время снова начал бормотать что-то бессвязное.

К полудню нельзя было рассмотреть ни левого, ни правого берега, всё слилось в одну непроглядную белую пелену. Они с Зиной совершенно выбились из сил, а дошли где-то только до середины реки.

Зина шла, ревела и громко ругалась, но упорно тащила «сани». Ольга тоже плакала и выкрикивала навстречу ветру и летящему снегу какие-то отчаянные ругательства и гневные слова, практически не замолкая. Будто стала думать вслух.

А мысли крутились вокруг одного и того же: «Быстрей бы дойти! Когда уже кончится эта проклятая льдистая дорожка, этот ветер, этот снег, этот отвратительный скрип и скрежет льда под ногами! Когда покажется этот недосягаемый противоположный берег? Есть ли он вообще у этой заколдованной реки? Не повернули ли мы случайно вбок и не бредём ли по бесконечному заснеженному руслу реки? И будет ли впереди какой-нибудь берег?»

Слёзы мгновенно застывали на ледяном ветру и больно кололи глаза, веки, щёки.

Они осторожно обходили опасные открытые участки воды, заметённые подмокшим, обледенелым снегом. В таких местах на Волге лежала сплошная шуга. Где-то на середине реки им два раза пришлось перепрыгивать через узкую и длинную трещину во льду, с одной льдины на другую. Обеим было очень страшно. Сначала прыгала Зина, потом Оля. Убедившись, что лёд под ними достаточно крепкий, аккуратно перетягивали к себе Ивана.

Пройдя эти страшные участки, обойдя потом большую полынью, они, обессиленные, повалились на лёд. Долго лежали рядом: Оля с Зиной, а между ними Иван. Смотрели в серое запорошённое небо, ловили ртом снежинки. От дыхания шёл пар.

Иван вдруг перестал бормотать и спросил:

– Пришли?

– Скоро, скоро, Ванечка, – лёжа на льду и не подымаясь, ответила ему Ольга, – потерпи, немного осталось.

Чуть позже она приподнялась и склонилась над ним. Увидела, что по щекам Ивана катились слёзы, растапливая мокрыми и горячими полосками снег.

Начинало темнеть. Боясь, что сумерки их застанут на реке, они встали и потащили Ивана дальше. Впереди пошла Зина, Ольга подталкивала «сани» сзади. Несмотря на передышку, силы быстро заканчивались. Каждый шаг давался с неимоверным трудом. Они обе уже не плакали и шли молча. Стиснув зубы, на одних только нервах, Ольга заставляла себя выбрасывать вперёд одну ногу, стараясь попадать в такт с Зиной. Потом – рывок мешка вперёд. Потом – другая нога вперёд, снова – рывком подтягивание мешка вперёд. И так по кругу, бесконечно – одно движение за другим.

Иногда Оле казалось, что они просто топчутся на месте и совсем не продвигаются. Тогда она оглядывалась назад и по заметаемым метелью следам видела, что они всё-таки идут вперёд.

Когда начало ощутимо темнеть, с левого берега до них донеслись приглушенные ветром голоса.

«Показалось?»

Нет, не показалось. Зина тоже услышала голоса, отчаянно закричала:

– Помогите!

С берега кто-то явно отозвался. Не помня себя от радости, они обе стремительно рванулись вперёд.

Под ногами мерзко затрещало и захрустело. Лёд треснул и стал быстро расходиться в разные стороны. Все трое оказались в ледяной воде. Зина успела броситься вперёд и упасть на лёд, не выпуская при этом верёвки. У неё в воде оказались только ноги. Она уже выползла на крепкий лёд из расползавшейся полыньи и тянула к себе Ивана.

Ольга же полностью погрузилась под воду. Холодная вода обожгла её. Вынырнув, жадно хватая воздух ртом, она изо всех сил толкала заваливающиеся на неё «сани» с Иваном, помогая Зине вытащить его. Но гружёные лыжи, сползая в воду, так и норовили уйти вместе с Иваном и с ней под лёд. Ольга, закричав от отчаяния, одним рывком из последних сил толкнула мешок вперёд, непроизвольно отталкиваясь от него сама и устремляясь в самую середину полыньи.

Зина поднялась уже, выволокла и быстро тащила Ивана прочь, удаляясь всё дальше и дальше от этой страшной, расползающейся в разные стороны полыньи.

Ольгу закрутило, потянуло под лёд. В ужасе она забила руками по воде. Отяжелевшая одежда тащила её вниз. Она попыталась подтянуться к торчащему из воды ледяному краю, уцепиться за него. За спиной что-то громко треснуло, её подхватило течением, крутануло и потащило. Сильно ударило по затылку. Теряя сознание, Ольга почувствовала, что проваливается в обжигающий холод, в наползающую на неё чёрную и беспросветную бездну.

Зина, не помня себя и не понимая, откуда у неё появились силы, тащила Ивана вперёд. Туда, где слышались голоса. Ей показалось, что вдалеке маячат какие-то фигуры. Им что-то кричали. Но может, это только мерещилось ей.

Иван, до этого только слабо стонавший, пришёл в себя и неожиданно громко позвал её. Она остановилась, наклонилась к нему.

– Где Оля? – тяжело дыша, глухо спросил он Зину.

Зина, ничего не ответив и оставив его, побежала назад, к полынье. Туда, где осталась Ольга. Лёд затрещал у неё под ногами и, угрожающе хрустнув, начал двигаться. Она быстро попятилась, напряжённо всматриваясь в реку. Слёзы катились у неё по щекам, застилали глаза.

Зина закричала.

Начала звать Ольгу. Никто не откликался, и ничего нельзя было рассмотреть. Быстро темнело.

Она вернулась к Ивану. Он лежал с открытыми глазами и тихо что-то бормотал. Слов было не разобрать.

Увидев её, он опять очень слабым голосом повторил:

– Где Оля?

Вытирая слёзы, Зина наклонилась к нему и начала быстро шептать и гладить его по лицу:

– Тише, тише, хороший мой. Ваня. Оля здесь. Она просто отстала от нас. Она нас догонит. Обязательно догонит. Ваня, Ванечка.

По его лицу прошла судорога. Он попытался подняться, выбраться из спального мешка. Сильно забился в нём, застонал и вдруг обмяк, потеряв сознание.

Зина тяжело опустилась рядом с ним. От всего пережитого на неё навалилась какая-то глухая апатия и безразличие ко всему. Она долго лежала и смотрела в нависающее над ней тёмное небо. Казалось, что небо это было так близко, что можно было упереться в него руками. Но Зина подумала, что если она так сделает, то, оттолкнувшись от неба, непременно провалится под лёд. Мокрые ноги её перестали гореть и теперь замерзали. Было больно, словно в кожу втыкали иголки, но Зине было всё равно.

Страшная боль невозможной, невыносимой потери ледяными тисками сдавила её сердце. Так, что трудно было дышать.

Она не могла смотреть на это небо, которое пыталось навалиться и раздавить её. Зина закрыла глаза и потерялась, не то забылась, не то провалилась в сон, погрузилась глубоко в себя. Спрятавшись в себе от этого холодного, безжалостного, тяжёлого и чёрного неба над рекой.