Старшина Николай Охримчук полз, забирая немного вправо, к немецкому пулемётному расчёту. Он полз сейчас один. Хотя в разведку этой ночью отправлялись втроём.

Шли сначала, все трое, пригибаясь, вдоль развалин. Впереди – командир их роты лейтенант Захарьев, потом старшина, за ним – боец из их штурмовой группы, смышлёный и крепкий белорус рядовой Савчук. Захарьев хотел провести рекогносцировку на местности для завтрашней контратаки.

Из стрелкового оружия у Николая был ТТ да сунутый в карман ватника трофейный «вальтер». Сегодня он дополнительно приладил за ремень на спине сапёрную лопатку. Обмотал её, чтобы не болталась. Почти никогда он не брал её с собой в разведку. А сегодня взял. Николай и сам не мог себе объяснить – зачем. Ещё у него были аккуратно пристроенные и рассованные под ватником четыре «сталинградки» – гранаты со снятыми для ближнего боя стальными рубашками. Это если напорются на засаду и придётся прорываться.

Впервые, собираясь в разведку, или, как он сам про себя говорил, «на дело», Николай испытывал смутную, неясную ему тревогу. Да вот опять, сам не зная зачем, прихватил с собой сегодня ещё и связку гранат с крючками.

Что касается этих крючков, то Охримчук в своё время подсмотрел эту хитрость у ребят-разведчиков соседней роты.

«Вот ведь до чего народная советская смекалка дотумкала», – удивлялся он.

Фрицы хорошо укрепились в домах практически полностью занятого ими города. Выбивать их оттуда часто приходилось гранатами. Для чего штурмовые группы, как правило, ночью подкрадывались вплотную к занятым немцами развалинам, чтобы забросать их гранатами. Немцы же додумались заделывать голые оконные проёмы и проломы в стенах металлическими сетками. Для них это было удобно: прицельный огонь можно вести через сетку, а главное – от этих сеток наши гранаты просто, спружинив, отскакивали. Тогда-то кому-то из наших бойцов и пришла в голову светлая мысль прикреплять к гранатам самодельные крючки из проволоки. Брошенная граната цеплялась за натянутую сетку и разрывом сметала её. Внутрь к немцам летели осколки и взрывная волна. А бойцы забрасывали фрицев гранатами в проделанную в сетке дыру. Конечно, оставался риск самому зацепиться за эти крючки во время броска, но об этом никто не думал.

Лучше всего, конечно, было к гранате рыболовные крючки цеплять, но их тут, в Сталинграде, рыболовном в общем-то городе, не нашлось.

Подумав про рыболовные крючки, Николай вспомнил, что у него в Белагородке много было этих крючков. Они любили с отцом ходить на рыбалку.

Сразу яркой цветной картинкой в памяти возникли перед ним его девочки. Он часто вспоминал их. И до Сталинграда постоянно встречался с ними в своих снах. Но в Сталинграде они почти не снились ему.

Многие сны в этом городе были тревожными, рваными. Часто, перед самым пробуждением от короткого солдатского сна-забытья, слышался Николаю настойчивый голос, объяснявший ему что-то. Пока дремлешь, всё понятно, о чём этот голос говорит, а как глаза откроешь, так и не помнишь ничего. И сколько ни пытаешься вспомнить – не получается. Было ли, не было ли…

А вчера ему очень отчётливо девочки приснились, все три. Давно такого не было. Опять, как всегда в этих снах, Николай видел поле. Пшеницу сильным ветром колышет. Только пшеница эта не золотая, а красная. Стоит впереди Олеся, а Оксанка с Аринкой чуть позади неё за руки держатся. А он к ним идёт. Медленно так, словно к ногам гири привязаны. Пытается всё ближе к ним подойти, а идти с каждым шагом всё тяжелее и тяжелее, как в гору поднимаешься. И вот что чудно. Он и во сне удивился: старшенькая, Оксана, стоит совсем маленькая. Такая, какой он её помнил, ещё когда она совсем ребёнком была. Младше Арины даже. А Арина – наоборот, вроде как совсем уже взрослая девушка. Он к ним поднялся, а они вдруг на высоком, вмиг выросшем пригорке оказались. Он их обнять пытается, но не получается никак. Арина ему говорит:

– Как долго ты к нам идёшь. Смотри – я уже вырасти успела. Ну ничего, скоро встретимся, папочка.

Олеся его смотрит на него и улыбается. И на Арину сегодня за её слова не сердится, как это обычно бывало в других снах. Он к ней руку только протянул, – и всё исчезло.

Проснулся. Долго глаза тёр. Впервые за долгое время они у него повлажнели. Старательно вспоминал, слушая дальние разрывы и грохот снарядов, до каждой мелкой чёрточки, до каждой детали, яркий и отчётливый сон свой. Очень ему хотелось назад в него вернуться. Дойти, добежать до девочек своих. Успеть хотя бы обнять их.

Сон приснился ему поздно утром, а в ночь он с Захарьевым и Савчуком ушёл в разведку.

Неосторожно перебегая по снегу от одной развалины к другой, угодили они все трое под какую-то совершенно дурную одну-единственную пулемётную очередь. Наверное, немецкий пулемётчик выстрелил в ночь, не видя никого и ни в кого не целясь. Просто так, наугад. А попал по ним.

Николай почувствовал, как пуля, пролетая, словно толстый огненный шмель, рванула у него на плече ватник. Левое плечо обожгло. Намокающую от крови рану сразу захолодило, но он понял, что это лишь царапина.

Все трое упали одновременно. Полежав немного, не дождавшись второй очереди, Николай тихо спросил в темноту:

– Все живы?

Никто не ответил. Впереди, со стороны Захарьева, доносились какие-то неясные звуки. Сзади, где был Савчук, всё было тихо. Николай пополз вперёд и наткнулся на лежавшего на спине лейтенанта.

– Ранен? – шепнул он, приподнимаясь над командиром.

Рука попала в мокрое. Захарьев не отвечал. В мутных отсветах ночи и во вспыхивающих вдалеке огнях осветительных ракет он увидел застывшие глаза лейтенанта. Казалось, Захарьев о чём-то задумался, засмотревшись на ночное небо над Сталинградом. Шапка с его головы слетела и темнела рядом. Ветер перебирал волосы, отчего застывшее лицо командира выглядело живым. Ниже его замершего в серьёзном спокойствии лица зияла разодранная рана, из которой толчками выходила густая кровь, растекаясь под ним в большую лужу, растапливая снег. Пуля попала ему в горло.

Николай закрыл Захарьеву глаза и пополз, охваченный тяжёлым предчувствием, туда, где был Савчук.

Тот лежал на животе. И когда Охримчук перевернул его, то невольно отшатнулся, увидев, что пуля угодила бойцу в лицо.

Он быстро пополз в ту сторону, откуда прилетела очередь. Полз и думал, как жаль, что сейчас рядом с ним нет Ивана-Волги. Последнего бойца из их разведгруппы. С ним, возможно, всё было бы по-другому.

Волга вообще парень удачливый. Когда они брали тот дом, Охримчук видел, как Ивана накрыло обвалившейся стеной. Защитив этим, по сути, от летящих в него мин и осколков. Только придавило его, похоже, сильно.

«Э-эх. Выживет ли парень? – тревожился старшина. – Не отвернулась ли от него неизменная его в таких переделках спутница – удача?» Хотя, похоже, сам Волга и не понимал, что ему постоянно везло.

Всё же жаль, что он сегодня пошёл на это дело без Ивана.

Охримчук подполз к небольшой полуразвалившейся обгорелой кирпичной коробке и осторожно выглянул. Площадка перед ним освещалась тусклым светом. Пулемётный расчёт он увидел сразу.

Странное дело. Рядом с пулемётом никого не было. С одной стороны на ящиках темнела фигура лежащего человека. Чуть поодаль, с другой стороны от пулемёта, сидел немец без каски, чего-то негромко выкрикивал и размахивал руками.

«Спятил он, что ли?..» – оторопел Николай. От немца шёл пар.

Николай почувствовал, что нельзя терять ни секунды. Он выхватил из-за спины сапёрную лопатку и, не скрываясь, побежал на немца. Уже подбегая и занося для удара лопатку, Николай успел разглядеть, что спятивший немец улыбается и что-то бормочет.

Старшина вложил всю свою недюжинную силу в удар. В воздухе противно хрустнуло. Перескочив через ничком без единого звука свалившегося немца, Николай хотел коротким ударом рубануть лопаткой по шее спящего второго номера. Но тот уже проснулся, сел на ящиках и с ужасом, часто моргая, смотрел на Николая. Тот оглядел эту жалкую фигуру.

«Заморыш какой-то.» – подумал он.

Молодой немец начал что-то жалобно бормотать и всхлипывать. По щекам его потекли слёзы, он принялся размазывать их по лицу обмотанными тряпьём руками.

Что-то стронулось в душе у Николая. Он осознал, что не сможет убить этого перепуганного мальчишку, хоть и одетого в фашистскую форму.

Не вполне понимая, что он делает, Николай в бессильной злобе просто сильно толкнул немца в грудь. Тот, кувыркнувшись, далеко отлетел с ящиков и замер на снегу, чуть вздрагивая и одновременно боясь пошевелиться.

Глядя на дрожавшего на снегу немца, Николай отстранённо подумал, что пора ему возвращаться. Надо сообщить о гибели командира и Савчука. Только сейчас он вспомнил, что ранен в плечо.

Но тем не менее он всё-таки пригибаясь пробежал ещё вперёд. Поодаль в слабых отблесках сталинградской ночи из темноты выступали очертания разбитого и выгоревшего двухэтажного дома.

В темнеющем проломе стены полузаваленного подвального этажа этого дома он заметил какое-то едва уловимое движение.

«Часовой!» – мелькнуло у него.

Не раздумывая, Николай выхватил ТТ и всадил две пули в тёмную фигуру. Немец, вскрикнув, повалился набок. Из подвала за дверью послышались голоса и неясные звуки. Николай выхватил гранату с крючками, зажал в правой руке. В левой держал ТТ.

Переступив через убитого им часового, Николай шагнул к чернеющим развалинам дома. Он решил забросать подвал всеми имеющимися у него гранатами и уходить.

Вдруг одновременно с застучавшей сзади него автоматной очередью его толкнуло в спину так, что он чуть не упал, сделав несколько шагов вперёд. Тут же сильно стегануло по левой руке и ударило в ногу. Николай резко обернулся. Он хотел выстрелить в стрелявшего по нему, но левая рука перестала слушаться и повисла. Он выронил пистолет. В тусклом свете разглядел, что чуть поодаль стоит тот самый заморыш, которого он только что пожалел.

Немчик что-то нервно выкрикивал и целился в него из автомата.

– Ах ты, гадёныш! С… чонок! А ну пошёл отсюда! Тварь! – проревел на него старшина и сам удивился силе своего голоса. В голове пронеслось: «Сейчас он полоснёт по мне в упор, и всё – крышка.»

Но немец неожиданно выронил автомат и, завопив, как подстреленный, умчался в темноту.

Голова кружилась. Чувствуя, что силы оставляют его, Николай развернулся, подошёл к ведущей в подвал короткой – в четыре ступени – лестнице. Спустился и, сжимая слабеющей рукой гранату, толкнул от себя изодранную, криво сколоченную деревянную дверь.

Пошатываясь, он прошёл через узкий длинный коридор и зашёл внутрь тускло освещённого изнутри продолговатого, уходящего куда-то вглубь под дом помещения. Обдало протопленным теплом. Непонятно было, где источники этого слабого света и тепла. Но об этом и некогда было думать. Охримчук увидел два ряда тянущихся в темноту не то кроватей, не то топчанов, с которых вскакивали немцы.

Николай привык, что в такие минуты, минуты крайней опасности, у него убыстрялась реакция. Тело начинало само думать за него и действовать. Но сейчас в этом теле крепко засели вражеские пули и оно могло его подвести.

Он заметил, как неестественно медленно и неторопливо в его сторону разворачивается несколько автоматных стволов.

Николай успел подумать: «Ну, можно мне и закрыть свой особый счёт к фашисту. А несколько поганых их жизней я заберу с собой», – прежде чем с силой швырнуть о кирпичный пол прямо перед собой связку гранат.

Сквозь оглушительный грохот, яркую вспышку и входящую в него ударную волну он ещё смог увидеть вставших перед глазами своих девочек и не то прошептать, не то подумать: «Иду к вам, родные мои…»