Пообедав из своего помятого сталинградского котелка кашей с двумя сухарями, Иван сидел в отапливаемой железной печкой землянке медпункта и курил с легкораненым бойцом из своего отделения. Он курил, как курит на войне некурящий человек. Не жадно, по необходимости.

Он ждал. Скоро сюда должна была вернуться Ольга. Они так и не успели поговорить после отступления из того злополучного дома без подвала, где ранило и убило столько бойцов.

Филиппов, полноватый, лысеющий, с заросшими, давно не бритыми щеками солдат, с которым он курил, был легко ранен в том доме. Они с Филипычем (так, опять с лёгкой руки старшины, все теперь звали Филиппова) вынесли тогда раненого старшего лейтенанта, их командира. Наткнулись на него по пути, при отходе из дома, под утро. А ранен он был накануне вечером, когда пытался доложить о тяжёлом положении обороны дома. Командир одним отчаянным броском хотел пересечь простреливаемое пространство между их домом и окопами – и был тяжело ранен. Позже, уже в ротном медпункте, он умер от большой кровопотери.

С тех пор прошло больше недели.

Окружённые немцы не хотели сдавать своих позиций. Отчаянно сопротивлялись, цеплялись за развалины. Опять какой-нибудь полуразвалившийся дом на линии боевого соприкосновения переходил из рук в руки.

Но главное отличие от первых двух месяцев осады заключалось в великом воодушевлении, охватившем наших измученных бойцов. Все уже знали о большом контрнаступлении, знали о том, что сомкнулось кольцо наших войск вокруг Сталинграда. Это придавало силы и вызывало горячее желание бить злобно огрызающегося врага уже – внутри этого кольца. Всё это хоть как-то скрашивало серьёзную тяжесть их положения. По-прежнему оставались отрезаны врагом друг от друга подразделения наших дивизий. По-прежнему силён был враг, занявший почти девять десятых города.

Иван подумал о Саньке. Ольга говорила, что «у Александра с Зинаидой вроде как что-то складывается». Во всяком случае, Санёк при редких их встречах проявляет к Зине «явный интерес и настойчивость в ухаживании». Вот так дела… Зная не очень серьёзный нрав Санька, Иван решил: «Как встречу его, так сразу уши ему надеру за Зину, если что. Вот Дон Гуан хренов!»

За последнюю неделю они немного продвинулись вперёд, вглубь города, забирая чуть восточнее того самого дома. Приказов об активных наступлениях с нашей стороны пока не поступало. Но Иван чувствовал, догадывался интуитивно, что так долго не продлится. Словно откликаясь на его подозрения, в землянку заглянул Охримчук и сказал, что через час будем выдвигаться.

– Поступил приказ взять новый опорный пункт фрыцев, будь он неладен! – И добавил, выразительно посмотрев на Филипыча: – Надеюсь, хоть там подвалы будут.

Попросив Филипыча передать Ольге, когда она вернётся, что он не смог её дождаться, Иван поспешил за старшиной.

Закончился наш артиллерийский обстрел. Отгрохотало всё в глубине вражеских позиций. Фрицы начали отстреливаться. Слышны были автоматные очереди, завыли мины. Наши штурмовые группы проскочили без особых потерь полосу от своей траншеи до немецких окопов, не раз занимаемых за последние полмесяца то немцами, то нами.

Иван бежал чуть пригибаясь, сжимая ППШ, впереди. На поясе в такт длинным, прыгающим шагам бились чехлы с автоматными дисками. Где-то впереди забухали пушки. В небольшой траншее возле дома пришлось залечь. Из развалин по ним бил немецкий станковый пулемёт. Из-за плотного огня не было никакой возможности подойти к зданию с этой стороны.

Рядом тяжело свалился в траншею Охримчук. Последние метры до неё ему пришлось преодолевать ползком.

– От бисово племя! – ругался Дед. – И когда только у фрыцев патроны кончатся! Сколько же они себе пуль поотливали, с… кины дети!

Немного посидев рядом и отдышавшись, старшина озорно подмигнул Ивану и продолжил с характерным грузинским акцентом, который ни с чем нельзя было перепутать:

– Когда уже, как говорит наш вэликий вождь и учитэль, наступит и на нашэй, снарядами разгромлэнной улице, праздник?

Впереди, между траншеей и домом, лежал их командир старший лейтенант Васнецов, срезанный пулемётной очередью и убитый на месте. Он был назначен неделю назад после гибели их прежнего командира.

Немецкий пулемётчик, проходя очередью по траншее, несколько раз задевал его – и тело Васнецова каждый раз чуть дёргалось вверх от прямого попадания.

Охримчук, увидев сейчас, что командир погиб, взял командование на себя. Он приказал трём бойцам из сапёрной роты идти с толом в обход и подложить заряд под угол дома, откуда бил пулемёт.

– Взрыв дома будет сигналом к атаке, – передал старшина по цепи.

Сапёры уползли.

Иван с Дедом лежали на мёрзлом дне траншеи, изредка постреливая в сторону дома. К ним вдруг свалился человек. Пружинисто подобравшись, сел. Огляделся. Иван узнал его. Это был командир соседнего, находившегося от них чуть северо-восточнее батальона. Они были отрезаны от него немцами, которые добрались в этом месте до самого берега Волги. Командир был капитаном по званию. Фамилии его Иван не помнил. Но помнил, к своему удивлению, имя-отчество – Алексей Иванович.

Они с Николаем знали, что это был тот самый капитан-смельчак, который прошлой ночью три раза отчаянно выполнял роль связного, перебираясь берегом реки через немецкие позиции. От своих к ним, потом обратно, а после снова к ним, обеспечивая в отсутствие связи согласованность действий отрезанных друг от друга подразделений в сегодняшней атаке.

Охримчук на вопрос капитана, почему залегли и медлим, доложил тому обстановку, добавив в конце:

– Подождать совсем немного надо. Если наши сапёры не взорвут дом, то пойдём в атаку так, товарищ капитан. А то всё ж людей жалко. Напрасно положим людей.

Капитан был не из тех командиров, которые в таких случаях начинают кричать: «Вперёд! В атаку! Ни шагу назад! До последней капли крови!» Это был настоящий, опытный командир, много повоевавший в Сталинграде. Он был из тех, кто понимает, что глупо и преступно на войне не беречь людей, поэтому согласился со старшиной, и какое-то время они молча лежали рядом.

С неба сыпал снег. Иван сгрёб его ладонью там, где в выемке траншеи накопился небольшой белый комок. Сунул в рот. Хотелось немного охладиться. Но холода он не почувствовал. Снег оказался горьким на вкус.

Когда впереди разрывом заложенного нашими сапёрами заряда разворотило с оглушительным грохотом половину угла дома, капитан и старшина подняли бойцов в атаку. Рванувшись из траншеи, побежал вперёд и Иван. Он бежал, обгоняя всех, не обращая внимания на разрывы, в то время как бойцы за ним залегали. Он первым из всей штурмовой группы подбежал к разлому в доме. Впереди в развалинах было открытое пространство. Иван ринулся туда. Те, кто были за ним, сильно отстали. Но тут ему показалось, что вокруг всё остановилось, а он продолжает бежать.

Мелькнула странная мысль: «Я словно пробиваюсь через густой кисель или вату…»

Впереди, прямо перед ним, оглушительно рвануло. Иван ощутил горячее дыхание этого взрыва. Успел подумать: «Неужели всё?..»

Смерть летела в лицо.

Иван вдруг отчётливо осознал её неотвратимость.

Время словно остановилось. Вернее, оно неимоверно замедлилось – для него одного. В это мгновение ему показалось, что он смог заглянуть за край времени, так бесконечно долго оно длилось. Заглянуть и успеть увидеть, что будет дальше, после той яркой вспышки и оглушительного разрыва перед ним. После того, как эти летящие с бешеной скоростью осколки врежутся в него, войдут в тело, размозжат и расплющат его. И он перестанет жить и чувствовать.

Иван увидел, как продолжится наша атака – уже без него. Как город, отвоёванный и спасённый высокой ценой, будет освобождён и возродится. А на земле воцарится мир. Возможно, он не будет прочным и долговечным, но всё-таки это будет мир, а не война.

И каждый день, как это было всегда, продолжит восходить, рождаясь, а потом закатываться за горизонт, точно умирая, большое красивое огненное солнце. Так и земная жизнь будет идти по кругу, подобно родившейся весной траве, что цветёт летом, стареет осенью и умирает зимой. Чтобы новой весной снова воскреснуть. И так – по извечному кругу жизни и смерти этого мира.

Только его, Ивана, в этом мире не будет.

Всю свою жизнь он, оказывается, шёл по этому кругу – к своей смерти. И пока шёл, он радовался и печалился, приходил в отчаяние и надеялся. Он сражался и ненавидел. Он любил. Неужели именно сейчас всё кончится?

А почему бы всему и не кончиться? Разве как-то иначе это происходит? В этом мире, которому не было и нет никакого дела до твоей жизни. И до твоей смерти. В мире, который идёт своим чередом, а ты – своим. И лишь ненадолго тебе с ним было по пути.

Неожиданно громыхнул второй разрыв, позади него. Иван почувствовал, что его подхватывает ударной волной, подкидывает над землёй и с невероятной силой швыряет вперёд, туда – навстречу неумолимо летящей на него смерти.

И перед ним стремительно пронеслась одним длинным, но сжатым в единый миг воспоминанием вся его непостижимая и необъятная, но такая короткая жизнь. Он успел ощутить, как она промчалась сквозь него, словно огненный вихрь, с размаху ударив в лицо потоком горячего воздуха.