В ноябре держались на пределе всех возможностей.

Казалось Ивану, что ещё немного – и не останется никаких сил сопротивляться, бороться, сражаться, вгрызаясь в эту твёрдую, мёрзлую землю Сталинграда.

Но очередной неимоверно трудный день обороны сменял очередную тяжёлую ночь, наступало короткое затишье – и откуда-то брались новые силы держаться дальше. Упираться, цепляться за камни, кирпичи разрушенных домов, вжиматься в щели окопов при миномётных и артиллерийских обстрелах. И снова и снова отбивать немецкие атаки.

Сегодня, в очередной час затишья, как-то особенно напропалую ругался Охримчук. И, как будто Иван был в чём-то виноват, Дед отрывисто и зло выговаривал ему:

– Вот ведь наши высокие командиры чего, Вань, удумали. Сегодня замполит распекал командиров рот, что, мол, все наши провалы контрнаступательных операций связаны с тем, что бойцы-пехотинцы плохо обучены и плохо воюют. Особенно новое пополнение. Ну не придурок ли он! Пехота, говорит, у нас никудышная! Артиллерия, мол, своё дело делает, прижимает противника к земле. А пехота в это время не подымается и в наступление не идёт. Тоже к земле прижимается, а потом бежит от врага. Да его бы самого за такие слова к земле прижать! Э-эх, а артиллерия наша, боги войны, мать их раз так, вчера опять просчиталась – по своим вдарила. Троих укокошили, да пять человек выбыло с ранениями. Вот тебе и «дружеский» огонь…

Он смачно выругался, сплюнул и продолжил:

– Да на наших ребятишек, что впроголодь, не спамши да не жрамши воюют, молиться надо. А не валить всё на них. Про заградотряды опять сегодня заговорили. Тьфу! Лучше бы снабжением солдат занялись как следует. Если уж искать виноватых, то не из числа солдат-пехотинцев. А среди некоторых бездарей командиров взводов и рот. Некоторые из них и на местности-то ориентироваться не умеют. На карту посмотрят – и всё. А на месте обстановку и не додумаются понюхать. А бойцов потом в бой, а вернее, на убой посылают. Да ещё в этом бою связь теряют с подразделениями. И идёт такое наступление, где каждый сам по себе «как умеет, так и серит». А некоторые командиры ещё и напиваться, падлы, перед боем вусмерть умудряются. Высоты и позиции потом путают. А сколько, Вань, таких командиров, которые только и могут как оглашенные долдонить: «Ни шагу назад! Ни шагу назад!» К нормальным командирам цепляются. И так тут у всех нервы на пределе, дак они ещё. Тут один такой большой командир к нашему комбату, нормальному мужику, прицепился. Требовал с пеной у рта: «Организуй свой КП и наблюдательный пункт там-то и там-то». Это же в пятидесяти метрах от линии расположения противника да у него на виду! Это как он должен тогда батальоном своим управлять? А большого дядю это не касается! Ну, наш комбат и психанул, конечно. «Ладно, – говорит, – но чем так воевать, лучше пусть ухлопают меня немцы». И начал, не маскируясь, ходить по боевым порядкам батальона. До чего довели человека! Так и сгинул ни за что ни про что.

«Прав Дед», – считал Иван.

Он тоже понимал, что нельзя так обвинять пехоту. Не было в Сталинграде ни одного случая массовой паники, группового бегства с поля боя или ещё какой дезорганизации пехоты. Да, не все бойцы, особенно из новых пополнений, умели владеть винтовкой. Не все они успели, как в своё время Иван, пройти боевую подготовку перед отправкой на фронт. Но все они шли в атаку и держались как могли, несмотря на то что были предельно измотаны.

Но и немцы были сильно потрёпаны в боях. Долбила их наша артиллерия с восточного берега Волги и с кораблей Волжской военной флотилии. Чаще стали по ночам летать над немцами наши бомбардировщики. Поэтому в первой половине ноября в полосе обороны 62-й и 64-й армий фашисты действовали в основном мелкими штурмовыми группами, пытаясь закрепиться на захваченных позициях да пополнить свои части людьми и техникой.

Да эта холодрыга ещё, как всегда у нас, некстати наступила. Куски льда по реке ходят. Нормальной переправы уже нет. Скорей бы уж лёд встал. По крепкому льду и раненых можно переправить, и боеприпасы с продовольствием подтащить.

Но больше всего Иван беспокоился за Ольгу.

Вот упрямая девчонка!

Так хорошо, спокойно на душе было, когда она нашлась и он твёрдо знал, что она в госпитале. Работает много, но зато в безопасности. Не то что здесь.

«Оля, милая моя Оля», – с нежностью думал Иван о любимой.

Она держится бодро, улыбается и шутит с ним, когда удаётся ненадолго увидеться. Но замечает он, как тяжело ей здесь. Хотя Оля ни разу ему не пожаловалась. Иван видел, как залегли под любимыми глазами, постоянно покрасневшими в последние дни, синие полоски-тени. Как бледна она сейчас. И казалось ему, что светится прозрачное, осунувшееся лицо её каким-то неестественным восковым светом. И вся она представлялась ему хрупкой прозрачной свечечкой, маленькое пламя которой дрожит на сильном ветру, грозящем вот-вот задуть этот огонёк.

Всё бы он отдал, чтобы отправить её назад в госпиталь, в тыл.

С другой стороны, Иван понимал, чем вызвано желание Ольги быть на фронте. И не мог отказать ей в праве находиться именно в Сталинграде. Это право было ею выстрадано.

Но его неотступно, то затухая, то с новой силой, захватывала и держала холодными и липкими лапами тревога за Олю. Рванёт особенно кучно и рядно у соседей – сердце сразу падает: там санитары как раз должны сейчас быть. Там может быть и она…

Ольга сопровождала по ночам раненых на левый берег по очереди с Зиной, а иногда и вместе с ней. Утром он мучительно ждал новостей, как всё прошло, не попали ли под обстрел. Он молил Бога, ставшего ему таким понятным и близким, отвести от Оли беду. И каждый раз словно давивший его камень падал с груди, когда он узнавал, что всё обошлось. На этот раз.

Наиболее остро эта тревога проявлялась в первые дни, как только Ольга появилась здесь. Позже он с удивлением понял, что это чувство несколько притупилось. Как многие чувства притупляются на войне. Но совсем оно не ушло. Глубоко в нём осталась эта тупая, ноющая, постоянная тревога. Иван старался только не давать ей воли. Не дать тяжёлому чувству завладеть им полностью.

Днём Ольга после короткого отдыха находилась в ротном медицинском пункте. Но это когда всё было относительно спокойно, хотя опасность здесь была повсюду и беда не выбирала времени и места. Но самое опасное начиналось во время боёв и обстрелов их позиций, когда санитарам надо было выносить раненых.

Странно, но именно в эти самые опасные периоды у Ивана отключались все сомнения и тревоги о ней. Он не позволял себе ни единой мысли о возможной опасности для Ольги. Даже не испытывал в такие моменты страха за неё. Это было оттого, что он сам участвовал в происходящем. Все эти чувства наваливались и терзали его потом, когда атаки, бои и обстрелы заканчивались.

Между тем положение продолжало обостряться. Немцы не желали смириться с провалом своих планов по захвату Сталинграда. Утром 11 ноября ими была предпринята ещё одна попытка крупного наступления. Ещё один большой штурм Сталинграда. После авианалёта противника все узлы сопротивления наших войск были атакованы ударными немецкими частями пяти пехотных и двух танковых дивизий при поддержке свежих сапёрных батальонов. К концу дня фашистам удалось прорваться к Волге на небольшом участке шириной в пятьсот метров. Захвачена противником также была и южная часть завода «Баррикады». На других участках все атаки были отбиты и враг понёс большие потери.

Это была последняя отчаянная попытка сломить сопротивление защитников Сталинграда. В эти дни 62-я армия была расчленена на три основных очага. В районах Рынок и Спартановка сражалась изолированная группа полковника С. Ф. Горохова. На небольшом, узком плацдарме в восточной части завода «Баррикады» держали оборону части дивизии полковника И. И. Людникова, которая, будучи отрезанной от главных сил армии, удерживала участок протяжённостью четыреста метров в глубину и семьсот метров по фронту. Отражая удары со всех сторон, не имея тылов, часть дивизии будет десятки дней сражаться с подразделениями трёх немецких дивизий. Этому небольшому плацдарму суждено будет войти в историю Сталинградской битвы как «Остров Людникова».

Рядом, после разрыва в четыреста-шестьсот метров, шёл основной фронт 62-й армии – от завода «Красный Октябрь» до пристани. Всю территорию от центра города до Купоросной балки занимали немцы. Южную часть Сталинграда, от посёлка Купоросное до Красноармейского района, обороняли части 64-й армии.

Но темпы продвижения фашистов в городе неуклонно снижались. Одновременно нарастало сопротивление защитников. В самом начале боёв за Сталинград противник продвигался по городу до двух километров в день, в октябре – не более сотни метров, а в ноябре он совсем остановился. К середине ноября немцы окончательно перешли от наступления к обороне.

Это положение не смог изменить и приказ Гитлера от 17 ноября «О прорыве к Волге в районе Сталинграда», где он дал команду сообщить устно «всем находящимся в Сталинграде командирам, до командиров полков включительно», следующее: «Мне известны трудности в борьбе за Сталинград и упавшая боевая численность войск. Но трудности у русских сейчас, при ледоставе на Волге, ещё больше. Если мы используем этот промежуток времени, мы сбережём в дальнейшем много собственной крови. Поэтому я ожидаю, что руководство, войска сделают всё, чтобы пробиться к Волге, по меньшей мере у артиллерийского завода и металлургического предприятия, и захватить эти части города. Авиация и артиллерия должны сделать всё, что в их силах, чтобы проложить путь этому наступлению и поддержать его».

Ответ Паулюса на этот приказ был очень коротким: «Я убеждён, что этот приказ вызовет новое воодушевление в наших войсках».

Семнадцатого ноября Иван не мог, конечно, ничего знать об этом приказе Гитлера. За день до этого они сами получили приказ выбить на своём участке немцев из одного опорного пункта, закрепиться там и удерживать оборону, прикрывая левый фланг наступающего по этой линии гвардейского стрелкового полка. Опорным пунктом было занятое немцами полуразрушенное четырёхэтажное здание, стоявшее немного в глубине позиций противника.

В девять утра был отдан приказ идти в атаку. Они пошли под прикрытием артиллерии. Иван старался держаться рядом с Дедом. Старшина вёл их отделение за собой, перебегая от раздолбанных кирпичных двухэтажек к соседним развалинам. На открытом пространстве бойцы сразу попадали под перекрёстный огонь. Только к пятнадцати часам их взводу удалось доползти и захватить траншеи на окраине огромного, засыпанного обломками пустыря. Наступающая вместе с ними соседняя рота, двигаясь у оврагов, смогла продвинуться лишь на сто метров. Дальше пройти не давал пулемётный огонь.

– Немец тут два месяца окапывался, укреплял, оборудовал свои позиции, – прохрипел Ивану в ухо залёгший рядом с ним на дно траншеи Охримчук.

– Да. Поди его выбей. Да ещё наскоком!

– Но приказ, Волга, никто не отменял.

На верхнем этаже уцелевшего крыла этого щербатого здания у немцев была огневая пулемётная точка. Она и огонь со стороны сгоревших деревянных кварталов южнее прижимали наших бойцов к изрытой земле.

– Ну что, Волга, поставленную задачу надо решать. Как действовать будем? – спросил Охримчук.

Иван, чуть приподнявшись в траншее, ответил:

– Думаю, сумерек надо обождать, товарищ старшина. Они уже скоро. А пока я бы нашу штурмовую группу отрядил в обход. Пусть они с «Дегтярём» идут. Зачистить надо вон те домишки полусгоревшие, – Иван показал в сторону деревянных кварталов, – там фрицы окопались и не дадут нам к дому приблизиться. Вот как они там управятся, мы нашим «Максимкой»[13] по их пулемётчику вдарим и здание брать будем.

– Ой голова! Тебе в командиры надо, а ты всё младшим сержантом. Ну, я тоже так, как ты, считаю. Так и сделаем.

Когда штурмовая группа сумела гранатами и пулемётным огнём подавить немецкий пулемётный расчёт, а также выбить вражеских автоматчиков, что с юго-западной стороны держали на прицеле подходы к дому, их взвод устремился вперёд. Из укрытия бойцы вынесли «Максим». Старшина всадил несколько длинных очередей в оконный проем на четвёртом этаже. Немецкий пулемёт замолчал. Бойцы ворвались в здание.

Иван бежал в лабиринте выгоревших комнат, провалившихся лестничных пролётов и узких коридоров. Небольшими группами они медленно зачищали комнаты и этажи. Немцы уже пришли в себя и занимали позиции в хорошо забаррикадированных проходах и коридорах. Опорный пункт внутри был с немецкой аккуратностью разбит на хорошо приспособленные к обороне секции. Командиры отделений, как было предложено Дедом ещё до штурма, стали пускать ракеты, чтобы освещать тёмные углы. В отсветах и в коротких вспышках они закидывали немцев гранатами, сталкивались в упор, сходились в рукопашной.

Иван в коротких близких стычках в какой-то момент понял, что дерётся обломком кирпича. Видимо, нож он потерял в одной из схваток.

В стенах комнат, где засели и отстреливались немцы, наши ломами пробивали дыры и закидывали туда бутылки с горючей смесью.

Крики нападавших и оборонявшихся слились в один сплошной рёв.

Когда добили всех не успевших уйти из дома немцев, пришёл приказ удержать здание во что бы то ни стало.

В развалины дома перебралась почти вся их рота. Спешно начали готовить на третьем и четвёртом этажах огневые точки. Ротный распорядился завалить обломками проёмы в стенах. А из немецких траншей, которые в упор подходили к дому, летели уже гранаты, начался миномётный обстрел.

Спускаясь на первый этаж, Иван столкнулся с Охримчуком. Громко матерясь, Николай возмущался:

– Это ж как сумели мы в такую мышеловку залезть?

– Почему мышеловку? – не понял Иван.

– Да ведь в этом грёбаном доме подвала нет! Нет, я не понимаю, шо за урод его строив?

Да, точно. В запале боя Ивана поначалу кольнула тревожная мысль: «Проверить подвалы», но он не удержал её и после забыл об этом. А теперь и он видел, что в здании действительно отсутствует подвал, в котором можно было бы укрыться от осколков гранат и мин.

А эти гранаты и мины залетали в проёмы окон, в дыры и крупные щели в стенах дома, взрывались внутри. Осколки, от которых не было надёжного укрытия, секли бойцов. Появились первые раненые и убитые.

С рассветом немцы начали предпринимать попытки отбить дом, но их каждый раз отбрасывали. Весь день продолжался бой за этот отвоёванный опорный пункт. Как только немцы отходили, начинался миномётный обстрел. И снова от осколков гибли защитники дома.

Иван со старшиной заняли позиции на третьем этаже, у разлома в стене. Одиночными прицельными выстрелами они отстреливались от наседавших фрицев. Когда противник подходил ближе, в ход шли гранаты и стоявшие рядом в ящике бутылки с зажигательной смесью.

Ивану и Николаю казалось, что немцы лезут на их дом как-то совсем по-наглому и чуть ли не в открытую. Они напирали, не считаясь с большими потерями.

– От не пойму, они чего так озверели? – ругался Охримчук, меняя диск в автомате. – То ли пьяные лезут на нас, то ли «под марафетом»…

Только днём Иван увидел, что в доме находится Ольга.

Она оттаскивала раненых под лестницы, где хоть как-то можно было спрятаться от осколков.

Они встретились взглядом, и оба не сказали друг другу ни слова. Оля отвернулась, продолжая подтаскивать к лестнице раненого, задетого осколком бойца из их штурмовой группы. Иван пристроился поудобнее к проёму в стене, выцеливая угол противоположного полуразбитого двухэтажного дома, за которым были фрицы.

Что тут скажешь?

Так беззащитно и неуместно смотрелась здесь Оля в своей немного не по размеру шинелишке. Его Оля. В этом сотрясаемом ударами полуразрушенном доме – смертельной ловушке.

От лёгкого её дыхания в холодном воздухе подрагивал, закручиваясь и отлетая вверх, полупрозрачный сизый парок. Характерной для неё в последние дни бледности сегодня не было. Щёки пылали красным. Из-под шапки выбивались растрёпанные волосы. Одна прядь всё норовила налезть ей на левый глаз. Оля сердито откидывала её своей маленькой, припухшей и красной от холода ладошкой. Ивану отчаянно хотелось подбежать к ней. Саму её оттащить под лестницу и спрятать от осколков. Затолкать глубоко под раненых.

Он покачал головой. Ещё ему хотелось взять её замершие ладошки в свои руки и согреть их. Он подумал было дать ей свои рукавицы, которые лежали в карманах шинели, но понял, что это не нужно. Ничего не нужно.

Им только надо суметь продержаться среди всей этой опасности. И не потерять друг друга. Конечно, обоим больше всего хотелось, чтобы любимый человек был как можно дальше от этого ставшего смертельно опасным дома.

К вечеру положение ухудшилось. В разрушенный торец стоявшего рядом с обороняемым зданием двухэтажного дома фашисты вкатили пушку и били прямой наводкой. Всё больше становилось раненых. Погибли несколько командиров отделений и санитаров. Бойцы гибли от прямых попаданий снарядов.

С наступлением темноты к дому пробрался связной с приказом оставить эти с таким трудом добытые развалины.

Под утро, в рассветных сумерках, командиры отвели уцелевших бойцов на прежние позиции.

В тот день, 18 ноября 1942 года, закончился оборонительный период Сталинградского сражения.

А на следующий день, 19 ноября, ранним утром, войска Юго-Западного и правого крыла Донского фронтов перешли в наступление. Началась операция «Уран».

Основные и важнейшие для победы события происходили теперь не столько в охваченном боями Сталинграде, сколько вокруг него.

В семь двадцать утра началась мощная артподготовка: три с половиной тысячи реактивных установок «Катюша», орудий и миномётов начали громить немецкую оборону. Огонь вёлся и на разрушение, и на подавление. Днём, помогая наступающим войскам, позиции противника начала бомбить советская авиация. Немецкие самолёты в этот день в воздух так и не поднялись. На Юго-Западном фронте войска прорвали оборону 3-й румынской армии.

В ночь на 23 ноября наш передовой отряд танкового корпуса с включёнными фарами прошёл без единого выстрела через вражескую оборону и направился к единственному уцелевшему мосту через Дон в районе Калача. Противник принял колонну за свой учебный батальон, оснащённый трофейной техникой. Наши танкисты уничтожили охрану моста и удерживали его до подхода основных сил.

После жестоких боёв румынские части сдались. В плен было взято двадцать семь тысяч солдат и офицеров румынской армии.

В этот же день, 23 ноября 1942 года, состоялось крупнейшее в истории всех мировых войн окружение армии.

В кольце оказалась огромная по численности группировка противника: 6-я полевая армия и часть 4-й танковой армии вермахта в составе двадцати двух дивизий и множества отдельных частей общей численностью более трёхсот тысяч человек.

В районе Сталинграда общая протяжённость внешнего фронта составляла теперь свыше четырёхсот пятидесяти километров.

В конце ноября на внешнем фронте началась подготовка новой наступательной операции по уничтожению противника – операция «Малый Сатурн». Войска Юго-Западного и левого крыла Воронежского фронтов в ходе этой операции должны были разгромить основные силы 8-й итальянской армии, оборонявшейся на Среднем Дону.

Войска вермахта продолжали ожесточённо сопротивляться, оказавшись запертыми в огромном котле Сталинграда.