Обер-ефрейтор Отто Ленц лежал, прислонившись к стальному холодному телу пулемёта, и мёрз. Его второй номер, заморыш рядовой Гансик, худой прыщавый юнец, лежал по другую сторону пулемёта. Привалился к ящикам с патронами, обнял их и давно не издавал никаких звуков.

«Спит? А может быть, уже сдох? Да и чёрт с ним», – безразлично подумал Отто.

Безразличие давно владело им, въевшись и закопавшись глубоко в него, подобно этим злобным сталинградским вшам, что поедали его живьём. В самый мозг.

Ленц лежал, пытаясь если не согреться, то хотя бы не мёрзнуть, и уже привычно для себя непрерывно тихо бормотал:

– Чёртова эта ранняя русская зима, когда в самом её начале так холодно, что можно околеть в два счёта. Чёртов этот город, где мы застряли и более двух месяцев не можем продвинуться вперёд хотя бы на двести метров. Чёртов фюрер, который вцепился мёртвой хваткой в этот город и посылает сюда на убой всё новые и новые отборные части. А город заглатывает всё это, размалывает, словно какое-то древнее ненасытное божество, питающееся металлом и человечиной. Постоянно приходится отступать, контратаковать, потом наступать, потом снова отползать. И снова, и снова оказываться на этой разрушенной улице. И каждый день эти чёртовы русские появляются опять. И лезут прямо на мой пулемёт. Как будто все они бессмертные.

Но он-то, Отто Ленц, точно знает, что все они смертные.

Обер-ефрейтор сел и огляделся.

Вокруг были одни призраки.

К знакомым призракам добавились новые. И от них некуда было деться.

К призракам Отто уже привык. Он даже научился отличать немецких призраков от русских. Немецкие ползали или летали очень близко от земли и вели себя смирно. Русские же были беспокойными, часто набрасывались на него, но всегда пролетали мимо или сквозь.

«Проклятый город, – думал он, – всё-таки свёл меня с ума. Хорошо, что в этом аду пока никто не замечает, что я сумасшедший».

Ленц вспомнил, как чуть больше месяца назад он впервые увидел призрака. Тогда у них ещё достаточно было жратвы, и он не голодал, как сейчас.

«Чёртов голод».

Его мысли снова сбились к бесконечным ругательствам, и он с наслаждением продолжил шептать:

– Чёртов снег. Чёртова голодуха и все эти сухие пайки, годные только для собак. Чёртова эта русская земля, на которую мы забрались. Так далеко, куда ни один завоеватель ещё не заходил. И ведь все они были правы. Все, кроме нашего чёртова вермахта, связавшегося с этой чёртовой Советской Россией.

Отто замолчал и подумал: «Так, о чём это я? Проклятый мороз. От него и мысли в голове начинают трещать, как снег».

Он поёрзал на месте. От этого проснулись все притаившиеся на нём вши и снова начали грызть его. Отто принялся отчаянно чесаться. Почесавшись непрерывно минут пять, он снова задумался.

Когда это с ним началось? Он не мог точно вспомнить. Наверное, он всегда, с самого детства, был такой особенный. Не такой, как все. Возможно, его лечили от этого в раннем детстве, давали какие-нибудь таблетки. Отто смутно помнил неясные тени из своего детства. Он видел что-то подобное, а потом его вылечили. Может, он с детства всё это скрывал в себе, потом не замечал, а проявилось оно здесь, в этом заколдованном городе. После лёгкой контузии, которую он перенёс на ногах. Сейчас Ленц уже ни в чём не был уверен.

Но он вспомнил, как в конце октября, будучи в охранении, он всех переполошил своим истошным криком и беспорядочной стрельбой. Той ночью он увидел, как на него, яростно размахивая руками, летит по воздуху русский солдат. Солдат пролетел сквозь него и исчез. А Ленц продолжал орать и показывать вперёд пальцем. Он тогда разбудил не только своих, но даже и русских. Потому что на их позиции полетели мины и по укреплению сухо застучали одиночные пули.

Отто тогда пришёл в себя, но озираясь, заметил, что вокруг него и поодаль в воздухе парят какие-то тени, перелетая с места на место. Он как-то сразу успокоился и смирился с этим своим безумием как с очевидным дополнением к общему безумию, творившемуся на земле в последние годы. И в котором он, обер-ефрейтор Отто Ленц, принимал активное участие.

Призраков этих он больше не боялся. Ленц знал, что они не смогут причинить ему какого-либо вреда: «Ну летают себе, как черти. Ну и чёрт с ними, пусть летают. Главное, что меня не трогают».

Их унтер-офицер решил, что Ленц заснул на посту и ему приснился кошмар.

– Тебе повезло, Ленц, – сказал ему унтер-офицер, – был бы ты примерным воякой, то за такое отправился бы прямиком в штрафную роту. А так как ты уже здесь, в нашей старой доброй «Himmel-fahrtskommando»[14], то получаешь от меня утешительный приз в виде дополнительного дежурства.

И довольный своей шуткой, унтер-офицер захохотал. Отто, вытянувшись перед офицером, смотрел на его хохочущий рот с жёлтыми зубами и думал: «Вот скоро тебя убьют, тогда и будешь смеяться и вокруг меня летать».

Унтер-офицера действительно на следующий день убил русский снайпер. Но Отто потом никогда не видел его среди призраков. У него не получалось отличать среди призраков тех, кто ещё недавно был жив и кого он знал.

«Да, наверное, я всю свою жизнь был безумен», – снова, в который раз, как к заезженной пластинке, возвращался Ленц сегодня к одной и той же мысли, обмусоливая её с разных сторон. Просто он всю жизнь не замечал этого. А этот русский город на Волге «включил» спящее безумие в нём, словно лампочку. Нажал кнопку какого-то неведомого выключателя внутри него – и бац – свет включился, и всё стало видно.

«Странное у меня безумие, – думал Отто, – я продолжаю воевать, жрать, гадить, разговариваю с людьми, стреляю по врагам, и вроде никаких сбоев нет. А тут такое перед глазами постоянно маячит… Да и чёрт с ним!»

Ленц поёжился. Сегодня ночью было как-то совсем холодно. Не спасала даже вся эта куча тряпья, которую он нацепил на себя снизу и поверх униформы.

Унтер-офицер сказал ему тогда: «Был бы ты примерным воякой.»

А почему это он не «примерный»?! Он всегда был именно – примерным воином и гражданином. В штрафную роту он попал случайно, по глупости. Причём не только по своей.

Ленц начал вспоминать.

Вспомнил свой родной город Лик в Восточной Пруссии, где он вырос. Отец его работал мясником в продуктовой лавке. Их большая семья жила небогато, но вполне сносно.

В тринадцать лет Отто вступил в нацистскую молодёжную организацию гитлерюгенд и очень гордился этим. Ему нравилось, что всё чётко и понятно, разложено по полочкам. Где Германия, а где остальной мир. Отто с юных лет понял, что выше Германии ничего нет… и всегда был готов трудиться и сражаться на благо Родины. Поэтому в 1939 году вступил в вермахт добровольцем.

Ленц не женился. Глупо связывать себя с какой-то одной бабой, когда кругом было столько баб, которые всегда могли ему дать. Ему многие давали.

«Эх, – подумал Ленц, – как же тяжело без баб на фронте».

В Европе хоть были бордели со шлюхами. Хотя в последние недели он явно терял интерес к этому делу. Сил не хватало даже на рукоблудие.

«Может, это от тех чёртовых таблеток, которыми нас стали пичкать? – предположил Отто. – Но от них человек вроде как должен становиться храбрым. Что за чушь! Человек никогда не сможет стать смелым от таблеток. Скорее всего, эти таблетки просто загоняют страх вглубь человека. И самые тупые лезут после них прямо на русские пулемёты. Но страх нельзя никуда загнать. Он всё равно найдёт себе выход».

Ленц воевал пехотинцем во Франции. Поначалу было страшно. Вот это была война! Все чётко, понятно, по правилам. А главное – быстро и победоносно.

Потом, уже будучи в частях СС, Ленц участвовал в боевых операциях на Украине. Он не любил вспоминать о них. Это была непростая работёнка. Противником для частей СС, где он тогда служил, были в основном гражданские. У руководства был план по зачистке новых территорий Германии в Белоруссии и Украине, согласно которому часть заранее определённых поселений подлежала полному уничтожению. Основная масса населения занятых земель отправлялась в Европу – на работы во благо рейха.

Это представлялось Ленцу более разумным, чем просто уничтожать живую силу. Но работа есть работа. И он, Отто Ленц, любую работу, которую ему поручала партия, всегда выполнял честно и старательно.

«Чёртова партия. Чёртова работа», – пронеслось у него в голове.

Но тогда он даже и подумать так не мог себе позволить.

Безоружных гражданских Ленц убивать не любил: «Всё же я солдат, а не каратель. Но ничего не поделаешь – приказ есть приказ».

Он думал: «Не зря нам давно внушается, вдалбливается в наши прекрасные немецкие головы, что мы обязаны истребить лишнее население. Это входит в нашу миссию охраны германской нации. Об этом же говорил фюрер. А ещё он утверждал, что мы, и только мы имеем право уничтожить миллионы людей низшей расы, которые размножаются как черви».

Из-за этой своей нелюбви убивать безоружных он и попал в штрафную роту. Причём в самом начале войны с Советами.

Тогда они зачистили на Украине одну деревню. Чертовщина сплошная была связана с той деревней. Там ещё один сумасшедший старик оказал сопротивление, застрелил целого штурмбанфюрера.

Отто вспомнил, как этот офицер, штурмбанфюрер, который хорошо знал русский язык, говорил перед смертью, что название этой деревушки с русского можно перевести как «белый городок». Они не спеша ехали на мотоцикле, Отто сидел за водителем. А штурмбанфюрер, сидя в люльке, шутил, что у русских, видимо, мания величия, раз они даже такие захолустные деревни пытаются назвать городом. После этих слов пуля и прилетела ему прямо в лоб. Они поднимались на мотоцикле к пыльному перекрёстку деревенских дорог. Там и стоял с ружьём этот чокнутый старик. Вторым выстрелом он успел смертельно ранить водителя.

Старика они убили на месте. Деревню сожгли, а всех жителей, кого удалось согнать в кучу, расстреляли. Много было детей, и Ленц не хотел их расстреливать.

Поэтому, когда всё было кончено, Отто вместе со своим командиром унтершарфюрером СС Шмицем, бледным пареньком, которому, видно, тоже была не совсем по душе такая работёнка – расстреливать женщин и детей, – решили крепко напиться. Они не выставили охранение, не убрали расстрелянных и не поехали со своим отделением в соседнюю деревню, как им предписывалось, а сильно надрались здесь же, в какой-то бывшей официальной избе. Рядом с площадью, где они бросили убитых жителей.

Когда кончился весь шнапс, Шмитц ушёл куда-то шатаясь. Потом через полчаса пришёл, волоча с собой две огромные бутыли с мутноватой жидкостью внутри.

– Это лучше любого шнапса, – сказал Шмитц.

Они допились до беспамятства и провалялись в той избе пару дней.

Пьяный Шмитц плакал, показывал Отто фотографии своей жены и детей. Он говорил, что у него ведь тоже дети… А он сегодня сам стрелял в женщин, стариков и детей. Он всё рассказывал, как одна девочка пыталась закрыть собой другую, наверное, свою младшую сестру, а он выстрелил и одной пулей убил обеих.

Шмитц кричал, что никогда больше не станет такого делать. Пусть они, эти русские, украинцы, белорусы, все эти граждане Советской России, которые присягнули рейху, лучше сами в своих стреляют, а он не будет. Это грязная и мерзкая работа.

«А ведь они, эти бывшие советские, стреляли в своих… Ещё как стреляли. И забивали до смерти, и жгли, и вешали, и мучили», – думал Ленц.

Он знал, что самыми жестокими и расторопными помощниками в деле уничтожения своих были местные. Те, кто примкнул к германской армии, к новому режиму, стал ему служить. Это были и местные националисты – особенно их много было на территории Украины, – и были они крайне жестоки к бывшим своим согражданам, а также все те коллаборационисты, «хиви», и просто сдавшиеся в плен, и те, кто ненавидел власть Советов, да и много кто ещё. Чёрт бы их всех побрал!

Всё равно они и для Ленца были предателями, людьми ещё более низкого сорта, чем те, кого помогали уничтожать.

Они продолжали пьянствовать вдвоём в той деревне. Порой, когда Ленц приходил ненадолго в сознание, перед тем как снова напиться, ему казалось, что по деревне бродят волки. Во всяком случае, он отчётливо слышал пронзительный вой, доносившийся с улицы.

А эти мордатые «хиви» – новые полицаи из местных, – как назло, куда-то попрятались. Отто разбил окно и дал несколько очередей в сторону площади, с которой так и не убрали и не закопали убитых. Но волк, похоже, не ушёл. Ленцу показалось, что он плачет и кричит что-то, совсем как человек. Многое ему с пьяных глаз мерещилось. Тогда тоже привиделись какие-то тени. Но он подумал, что это из-за пьянки.

Потом, когда всё было выпито и они постепенно начали трезветь, к ним из соседней деревни нагрянул их старший командир оберштурмфюрер СС Герт Бохерт с бойцами отделения, которые были два дня предоставлены самим себе из-за пьянства командиров.

Над Шмитцем и Ленцем за пьянку и чуть ли не за дезертирство учинили суд.

Так Ленц попал вместе с Шмитцем в одну штрафную роту. И воюют они здесь уже больше года. Ленц дослужился до обер-ефрейтора. Не бог весть какое звание, но всё же – звание! А Шмитц, разжалованный в солдаты, так и остался рядовым. Они прошли в своё время Крым, где были очень жаркие бои, потом их часть бросили на сталинградское направление.

Так и очутились они в этом проклятом, оставленном Богом городе. Шмитц тут уже голову сложил. Сложил голову – в прямом смысле.

Ленц хмыкнул, вспомнив, как это случилось.

Они располагались тогда в одном полуразрушенном доме. В подвале был размещён их ротный КП. Жили и спали на приземистом первом этаже, где редкие окна почти доставали до земли, вернее, до куч мусора, осколков и битого кирпича. На втором этаже было оборудовано временное пулемётное гнездо.

Шмитц где-то невероятным образом, как он это умел, раздобыл пять бутылок русской водки. И ночью, когда они, напившись, беспробудно спали, всех, кто был на первом этаже, прирезали русские диверсанты. Без единого выстрела! У Шмитца, который ближе всех лежал к выходу, горло было вспорото от уха до уха. Так что голова его была почти полностью отрезана.

Самого Ленца от смерти тогда спасло то, что он спал на втором этаже, рядом с пулемётом, куда диверсанты не сунулись. Да ещё каким-то чудом уцелел этот заморыш Гансик, что дрых рядом. Тогда он должен был стоять на посту. Беднягу потом три дня трясло как в лихорадке да мучил сильный понос. Ленц решил, что заморыш Гансик просто удрал со своего поста той ночью. А тот всё твердил ему, что русские его отпустили.

– Ага! – отвечал ему на это Ленц. – Как же! Всех, кто был на первом этаже, прирезали, как свиней, а тебя одного отпустили? Ты у нас особенный! Ну конечно, ври давай!

Гансик явно или врал, или просто бредил от страха.

А как всё хорошо начиналось когда-то. Их наступление, победоносное шествие немецких войск по Европе. И вот эта чёртова Россия, где всё сразу пошло не по плану и наперекосяк.

Здесь, в Сталинграде, русские воевали особенно «не по правилам». С самых первых дней, когда они вошли в город, началась какая-то «крысиная» война. Солдаты противника прятались, выскакивали, как черти, из люков, подвалов, разных щелей и убивали немецких солдат. Их ничем не получалось выкурить из этих их развалин и подвалов. Ни длительной бомбардировкой с воздуха, ни плотными и долгими артиллерийскими и миномётными обстрелами, ни гранатами, ни даже огнемётами. Совершенно было непонятно, откуда они после такого мощного огня, который на них был обрушен, появляются снова и откуда берутся у них силы вновь и вновь контратаковать.

В этом чёртовом городе немецкая армия двигалась вперёд, измеряя своё продвижение в день всего лишь – шагами! При этом часто приходилось просто топтаться на месте, откатываться назад, а потом снова атаковать. А русские всё выскакивали и выскакивали, лезли и лезли, словно из ниоткуда. Они бросались под танки с гранатами, кидались, объятые пламенем, на немецкую технику, ложились грудью на дзоты. Это было немыслимо! Нигде до этого города такого не было.

«Поэтому мы тут и подыхаем, – вздыхал Ленц, – от русской пули, мины, их чудовищных машин реактивных залпов. А в последнее время ещё и от холода и голода».

В их штрафной роте голод в последние дни был страшный. Солдаты уже отрыли похороненных лошадей и доедали гнилую конину, что ещё оставалась. И Ленц не был уверен, что если так будет продолжаться, то дело не дойдёт до того, что с убитых солдат начнут срезать куски мяса, чтобы хоть как-то прокормиться. Он подозревал, что кое-где у них уже начали так поступать.

С самых первых дней середины сентября, как только они заняли часть Сталинграда, Отто сразу почувствовал, что этот город сведёт его с ума. Так и случилось.

Ему казалось, что сам город является не просто городом, каких уже много встречалось Ленцу, а каким-то непонятным духом или призраком. Сталинград представлялся Ленцу живым организмом, который дышит, вздыхает, самостоятельно издаёт какие-то звуки. И делает всё для того, чтобы свести его с ума и добить. Город смеялся над Ленцем. Отто часто тут спотыкался на ровном месте и падал. А иногда город кидался в него кирпичами. Так было пару раз, и если бы не каска – лежать бы ему с проломленной головой.

«Здесь я и обрету свою могилу, – невесело рассуждал обер-ефрейтор. – Хотя, – усмехнулся он, – в этом городе собственная могила – это недоступная и непозволительная роскошь».

Давно их похоронные команды перестали справляться со своей работой. Погибших уже не хоронили, как это было в первые дни боёв за Сталинград. Много где валялись неубранные трупы немецких солдат и даже офицеров. Также повсюду были тела убитых врагов.

– Чёртовы покойники! – громко выкрикнул вдруг Отто. – Лежали бы себе спокойно, воняли и не летали вокруг, не беспокоили меня!

Он громко выругался и, продолжая кричать, дал длинную очередь из пулемёта в чернеющую впереди пустоту. Но тут же прикусил язык и отдёрнул руки от пулемёта. Нет, если он опять начнёт ночью стрелять и кричать, то всех перебудит и переполошит – и ему точно не поздоровится.

Ленцу стало очень жарко. Особенно пылали лоб и щёки. Отто расстегнул ремешок каски, сдёрнул её и отбросил в сторону. Стянул также и шерстяную шапку, надетую под каску. Холод приятно окутал его голову. Отто беспокойно огляделся. Кажется, он никого не разбудил.

На всякий случай отсел подальше от пулемёта и завертел головой, озираясь. Ему хотелось успокоиться, и он начал восстанавливать дыхание так, как делал его отец, когда Отто был ещё ребёнком. Для этого он ритмично поднимал и опускал руки вверх-вниз, делая при этом глубокие вдохи и выдохи.

Вокруг вроде всё было спокойно. Так же тихо лежал рядом, сопя во сне, второй номер Гансик. Так же разбегались по стенам разрушенных вокруг домов отблески горящего тут и там огня и стоял привычный гул дальних разрывов. Он выждал ещё немного, нервно озираясь вокруг. Тихо ли всё? Вроде тихо.

Хотя нет. Своим криком он привлёк внимание русского призрака, который неслышно летел, пригибаясь к земле, прямо на Отто. Это был какой-то совсем новый призрак. Его фигура отображалась довольно отчётливо. Он странно для призрака двигался – большими скачками – и сам был довольно высокого роста.

Отто равнодушно смотрел на быстро приближающуюся фигуру. Кажется, у неё в руках была сапёрная лопатка.

«О! Это что-то новенькое…»

Такого отчётливого видения у него ещё не было. Он хотел было крикнуть призраку: «Успокойся, приятель. Ты уже давно мёртв». Но успел только в последний момент пробормотать: «Чёрт.» – прежде чем подбежавший к нему вплотную «призрак» обрушил на его незащищённую голову свою сапёрную лопатку.

Мир оглушительно лопнул в голове у Отто и перестал существовать.