Покинув госпиталь, Зина с Олей уже затемно были на переправе. Холодом и тревогой веяло от Волги. Зине показалось, что всегда невозмутимая, величавая река сейчас текла беспокойно, стараясь побыстрее проскочить мимо города. Обогнуть его. С реки дул сильный ветер, смешивая свою холодную свежесть с запахами гари и дыма. С этими ставшими уже ненавистными запахами войны.

По воде, закручиваясь в воронки, ходили мелкие волны. Воронки пенились, сворачивались и разворачивались. Их уносило сильным течением.

На переправе заканчивалась разгрузка раненых с переполненных речных судов. Зина удивилась, заметив, что в Сталинград все они возвращались полупустыми.

Их с Ольгой взял на борт один из бронекатеров. Перед ним на правый берег отошёл паром, на который погрузили какое-то имущество и продовольствие. На их бронекатер загрузили боеприпасы. Вместе с ними на правый берег переправлялась небольшая, человек десять, группа бойцов. Все они возвращались в свои подразделения после ранений.

Перед самой погрузкой на Ольгу набросился, обхватив и подняв на руках, один из матросов с бронекатера. Он смеялся и долго не отпускал Олю на землю. Она болтала в воздухе ногами. Наконец Ольга вырвалась со словами:

– Саша! Ты, как всегда, неудержим.

И, уже обращаясь к Зине, сказала:

– Знакомься, Зина. Это Александр. Самый любимый друг Ивана. Мы все вместе в одной школе учились.

Матрос вытянулся перед Зиной, прищёлкнул каблуками и бодро отрапортовал:

– Имею честь представиться: командир зенитной установки младший лейтенант Александр Дудка.

Он широко улыбнулся, показав белые ровные зубы. И эта беспечная и наглая улыбка показалась Зине очень привлекательной. Так она шла его открытому лицу, его «лихим» глазам, смотревшим при этом на неё очень внимательно и глубоко.

Дудка, не переставая улыбаться, добавил:

– Вам, Зиночка, можно меня называть просто Саня. Ну или Сашенька.

Зина улыбнулась, подумав: «Каков орёл!»

Она протянула ему руку и сдержанно представилась:

– Зинаида, фельдшер. Вам, Александр, можно меня называть просто Зинаида Михайловна.

Саня расхохотался, поклонился ей и выдал:

– Как редко можно встретить красивую и умную девушку, да ещё и с отменным чувством юмора. Зина, вы прекрасны!

Саша Зине очень понравился. «Жаль только, что он чуть ниже меня ростом», – подумалось ей.

– Саш, а что так мало бойцов на тот берег? – перебивая его, озабоченно спросила Ольга.

– Да, в последние дни мы всё больше из Сталинграда солдатиков раненых возим. А туда – харчи да боеприпасы, но мало. А бойцов из пополнения чего-то совсем не густо…

Надо было отправляться. В небе над рекой изредка взлетали немецкие ракеты. Каждая такая вспышка сопровождалась миномётным и пулемётным огнём. Они доплыли до острова, откуда перебежали по штурмовому мостику. Было немного жутко: мостик ходил ходуном, раскачивался, а вокруг него бурлила вода.

Сразу направились на полковой медицинский пункт. Оттуда смогли потом прийти на позиции роты Ивана. Благо было небольшое затишье. Нашли его отделение только к полудню. Когда к ним вышел ошарашенный их появлением Иван, Зина с трудом узнала в похудевшем, с ввалившимися щеками, заросшем щетиной бойце того Ваню, что чуть меньше месяца назад покинул их госпиталь.

С того дня началась у них с Ольгой работа в Сталинграде. Их группа передового медицинского пункта стрелкового полка расположилась с южной стороны Банного оврага. Здесь была небольшая улица с чудом уцелевшими одноэтажными домами, где частично размещались раненые.

Несмотря на то что в конце октября – начале ноября обессиленный противник активных боевых действий, особенно в центре города, не вёл, раненых было очень много. Больше всего с осколочными ранениями от мин, снарядов, бомбёжек. По-прежнему оставался великим риск быть убитым в любой момент.

Хотя многое уже довелось повидать Зине, никогда она не видела столько раненых, сколько их было в Сталинграде.

Ольга тоже, несмотря на бушующие в ней эмоции от близости к Ивану и их постоянную, обострившуюся здесь до предела тревогу друг за друга, была подавлена таким неимоверным количеством раненых.

Их передовой пункт состоял помимо Зины как фельдшера-санинструктора и Оли как санитарки ещё из двух хирургов, одного санинструктора, старшей и младшей сестёр, а также трёх санитаров. Операционная была развёрнута в землянке, врытой под одним из домов на этой улочке. От постоянного содрогания земля со стен и потолка осыпалась, хоть и были они обтянуты грязными, почерневшими уже простынями.

Хирурги оперировали при свете лампы «Сталинградки». Так называли заправленную керосином гильзу из-под снаряда. Фитилём лампы служил кусок портянки. Когда не хватало света, так как «Сталинградка» горела очень тускло, устраивали дополнительное освещение, поджигая скрученный пучком обрывок телефонного кабеля.

Здесь раненым переливали кровь, здесь же они вылёживали несколько дней перед отправкой: кого – на передовую, кого – на левый берег.

В первые их дни в Сталинграде было относительно спокойно. Ольга умудрялась бегать к «своему Ванечке». Недолгими и нечастыми были их встречи, но и это они считали за счастье. Светились её грустные обычно глаза в такие дни каким-то озорным блеском. И сияло в них отражение радостного женского счастья, такого неуместного здесь, несовместимого с теми условиями, в которых они с Ваней находились.

«Но истинная любовь, – думала Зина, – сумеет проторить себе тропиночку и на этой громыхающей и залитой кровью столбовой дороге войны». И рада она была в такие дни за подругу, и по-доброму успевала ей позавидовать.

Потом обстановка на передовой усложнилась. Больше стало поступать раненых, и всё реже удавалось видеться Ольге с Иваном.

Работали днём и ночью, но раненых не убывало. Когда бои шли рядом, раненые часто приходили сами, без повязок, в одиночку и группами по несколько человек. Шли поддерживая друг друга. И так каждый день, каждую ночь. Они с другими санитарами перевязывали, накладывали шины, останавливали кровотечение.

Очень редко, но попадались, к сожалению, и другие раненые. Ранение было в руку или в ногу, кость при этом, как правило, была не задета. Вокруг раны – красное пятно. Зина хорошо знала, что это самострел: пуля была выпущена с очень близкого расстояния, и горячие пороховые газы из пистолетного или ружейного ствола обожгли рану. И горе было этим воякам, так как такое преступление раскрывалось легко. А военный следователь, которого Зина должна была в таких случаях звать, иной раз даже находил гильзу.

Зинаида несколько дней подряд сопровождала раненых на левый берег. И каждый раз случалось ей увидеться и переброситься парой словечек, в основном в шутливом тоне, с «бравым морячком» Александром. Так она мысленно окрестила Дудку.

Ловила она себя на том, что, оказываясь на берегу, высматривает Сашу и радуется, когда видит его. Ей казалось, что и он ищет её и светлеет лицом, встречаясь с ней взглядом.

Иногда он бывал уж очень самонадеянным и несерьёзным.

«Уж не бабник ли этот весёлый красавчик?» – начинали одолевать её сомнения. Но всё равно думала о нём всё чаще и чаще.

Правда, несмотря на новый для неё интерес к Александру и даже появившуюся привязанность, где-то глубоко в ней нет-нет да и выглядывали, тихо царапая её сердце, голубые Ванины глаза.

«Интересно мы, человеки, устроены, – думалось ей. – Кругом война, кровь, смерть, а нас всё равно тянет любить. Жить и любить!»

В тяжёлой работе, в этой сложной общности они сдружились с девушками из их медпункта, особенно с двумя – молоденькой кареглазой санитаркой Аней и смуглой, черноволосой санинструктором Верой, что была старше их всех. И ведь интересно как получилось: Аня была, как и Оля, сталинградкой. Она ещё с весны сорок второго работала в одном из городских госпиталей. А Вера – из Вязьмы Смоленской области. Землячками им обеим они выходили.

Анна в августе и сентябре работала в эвакоприёмнике на центральной набережной. Страшно становилось Зине с Олей, когда Аня рассказывала о своей работе в те тяжёлые, беспросветные дни, когда враг как оглашенный прорывался к Волге.

– Раненых мы несли прямо на центральную набережную, – говорила Аня, – сквозь дым, огонь, через завалы, под градом осколков. Их скопилось у нас тогда несколько сотен, и мы всех размещали и в помещениях, и вокруг них. Медикаменты почти закончились. Всем раненым помочь не могли и не успевали. Они стали умирать. Их было столько, что между ними невозможно было пройти, чтобы вынести мёртвых. Никакого специального санитарного транспорта у нас не было. Грузить их, бедных, под обстрелом и бомбёжкой приходилось на катера, баржи, пароходы. Я и не знала, что могу несколько десятков метров бегом нести на себе тяжёлого мужчину, раненого бойца. Но не это, девочки, было самым страшным. Невыносимо и ужасно было, когда загрузим мы баржу с ранеными до отказа, отойдёт она от берега, а по ней снаряд фашистский или бомба с самолёта как вдарит. И идёт она ко дну вместе со всеми ранеными солдатиками, которые так надеялись на спасение и рады были, что не убило их в бою, а ранило. И так беззащитно, по-подлому приходилось им теперь умирать. Сердце от боли и отчаянья в такие минуты словно падало куда-то. Нам всем, кто на берегу оставался, выть хотелось. Не приведи Господь!

В глазах у Анны стояли крупные слёзы. Вытерев их рукавом, она продолжила:

– Зато уж если катер или баржа с ранеными доходила на левый берег да там их принимали, успевали на машины перенести и в тыл увезти, то у нас целый праздник был. В первые дни осады Сталинграда очень плохо обстояло дело с транспортировкой раненых на левый берег. Часто бывало, что легкораненые бойцы сами себе делали плотики, на них грузились, складывали своих тяжелораненых товарищей и плыли на тот берег. Их вниз по Волге течением сильно относило, а там они все разбредались в поисках помощи по окрестным сёлам.

Обдумывая и живо представляя себе всё услышанное, Зина долго сидела молча. Молчала, тяжело вздыхала и Аня.

Потом, собравшись с силами, она снова начала рассказывать:

– Когда нас немцы с центральной переправы оттеснили, сместились мы со своим медпунктом на южную сторону Мамаева кургана, к самому его подножью. Там несколько уцелевших деревянных домишек осталось. В них раненых и начали размещать. Бои на Кургане страшные шли. Совсем рядом. Раненых от нас машинами вывозили. А в один день почему-то перестали приходить машины за ними. Накопилось раненых у нас очень много. И тут, как назло, налёт прямо на нас. Разведка немецкая, наверное, постаралась. Начал немец бомбить нас, обстреливать и фосфорными зажигалками закидывать. Все домики эти, ранеными забитые, как спички вспыхнули. Мы их еле успевали на улицу вытаскивать. А на улице кругом огонь! И раненые сквозь огонь этот бушующий, с повязками, шинами ползут в сторону переправы. А немецкие лётчики спускаются на бреющий полёт и из пулемётов их, ползущих по земле, расстреливают. Белые повязки хорошо им сверху видны.

Аня умолкла, снова удерживая подступившие слёзы. Помолчав и успокоившись, она смогла продолжить:

– Еле-еле мы тогда с нашей группой передового медпункта переместились в «трубу». Это был большой, длинный и широкий тоннель под железной дорогой у подножья Мамаева кургана. Заполнился он ранеными до отказа. Они лежали, сидели вплотную друг к другу вдоль стен, просто на земле. В середине тоннеля только узенький проход остался. Здесь все мы временно и разместились.

Помолчав немного, Аня очень тихо добавила:

– Только чуть ли не треть всех раненых там навсегда осталась…

Когда заходила речь о наших огромных потерях, то тут уже не могла смолчать санинструктор Вера. Высказывалась она всегда резко, категорично.

Вера сама была ранена осколком в сентябре, но после оказания ей помощи не захотела эвакуироваться в тыл. Осталась в землянке госпиталя до выздоровления, а после вернулась на свой пост, как она говорила, в «любимый коллектив исцелителей».

Ещё до войны Вера окончила медицинский институт.

Сюда, в этот передовой медпункт, она перевелась недавно после лёгкого ранения на сталинградском заводе «Красный Октябрь», который обороняла сибирская дивизия 62-й армии, где Вера была не только санинструктором, но и связной. Не раз ей самой приходилось брать в руки автомат и отбиваться от врага.

Она так рассказывала о тех днях:

– Завод наш немцы и бомбили по десять часов без перерыва, и постоянно всё наседали и наседали атаками. По двадцать атак в день отбивали бойцы дивизии. Медпункт расположился в полуразрушенной мартеновской печи завода. Раненых мы там держали до темноты, а потом тащили от этой печи до переправы несколько сот метров, через воронки, под пулемётным огнём. Несколько суток не спала. День и ночь раненых таскали. Когда подранило меня, отключилась и проспала несколько часов кряду. Отоспалась…

Вера было засмеялась, но тут же, помрачнев, серьёзно добавила:

– Многих мы тогда не уберегли.

В моменты, когда вспоминалось ей такое, мрачнели и загорались холодным светом её глаза. Вся она вспыхивала и начинала гневно сильным шёпотом выговаривать, словно обращалась не к девушкам, а к кому-то невидимому:

– Ведь не только в боях теряем людей. Во время транспортировки, в медсанбатах, в госпиталях. И не только от ран!

Невозможно было в такие минуты унять, успокоить или перебить её.

– Сколько же убитых и не только убитых – увечных, не подобранных с поля боя и не доживших до госпиталя раненых осталось на этой сталинградской земле! А ведь многое – из-за безжалостных приказов и иногда бездарной, глупой и слабой организации медпомощи. «Не положено», видишь ли, «по уставу лечить и оперировать рядом с фронтом». Дурь! Дурь и вредительство! Сколько мужиков у нас гибнет только оттого, что так медпомощь вдоль фронта растянута. Никакой устав, никакое положение о медслужбе не сможет нормально работать в Сталинграде! Здесь всё по-другому. Как раненому тащиться километры до госпиталя? И это ещё Волга не в счёт! Повезёт – не околеешь по пути. Чтобы до первой линии хирургических полевых госпиталей добраться, ты сначала сумей из города к переправе выйти, потом через Волгу переплыви. Но это ладно, тут ничего не поделаешь. Но ты потом ещё через пойму и через Ахтубу переплыви и километров десять оттуда потопай, протрясись в повозках! И это первая линия называется! А если ты, не дай Бог, в живот куда ранен, то лучше уж сразу ложиться и помирать, чтобы не мучиться так. Вот и гибнут наши солдатики тысячами. А мудрому нашему руководству что? Населения у нас много! Бабы ещё нарожают. А если не успеют? Если мы так бездумно всех наших мужиков под корень изводить будем и изведём вконец? Да и каких! Самых лучших – в первую очередь!

Тревожно было Зине с Олей слушать такое. Услышит тот, кому не надо бы это слышать, – несдобровать всем.

Только Веру было не остановить. Она, распалившись, продолжала, рубила сплеча:

– Боец у нас раненый и так бедняга. Перед боем, особенно здесь, часто по двое-трое суток не евши. И думать об этом некогда ему. А как ранят – лежи до ночи. Из окопа и не думай выползать. Повезёт – вытащат тебя кое-как ночью. Но ведь даже самые бывалые солдаты больше всего боятся не смерти в бою или при обстрелах врага и бомбёжках, а остаться без помощи при ранении! При этом в самом начале боёв за город командир наш геройский чего удумал: «Никого не переправлять на левый берег! Пусть раненые ведут стрельбу, обозначая линию фронта». Так вот они, многие безногие, лежали и палили в воздух, кровью истекая, не в силах даже ползти. А их немец расстреливал… Хорошо ещё, что глупость эту очевидную потом отменили. Единственно, чего для солдатиков не жалели тогда, так это водки. Щедро всех одаривали этим универсальным обезболивающим. Отец наш родной, вождь и учитель наш что сказал недавно? Что тыл наш боевой всё сделал для фронта. Что ни в чём наш фронт не нуждается, всем обеспечен. Может, фронт и обеспечен. Но мы, наверное, не фронт. Забыли, видимо, Верховному нашему главнокомандующему доложить о самой малости – чем раненых лечить? Это мелочи! Ведь постоянно нам не хватает лекарств и медикаментов. Обезболивающих нет, шин транспортных. Я уж не говорю про дезинфекцию – ни средств, ни оборудования никогда для всех не хватало и не хватает. Да и Бог с ней, с дезинфекцией этой. Здесь, в Сталинграде, раненым кровь нужна. Сколько их тут с перебитыми конечностями – тьма-тьмущая. Потери крови большие при таких ранах, и жгуты не всегда спасают. Мне самой три раза приходилось прямо на передовой раненым перебитые ноги отрезать. Самого первого забыть никак не могу. Он в сознании был. Молоденький совсем, бледный весь.

Лежит, даже и не стонет, ни единого звука не издаёт. Растерянно так на свою ногу смотрит…

Голос у Веры задрожал, а из глаз полились слёзы. Справившись с навалившимися на неё чувствами, вызванными тяжёлым воспоминанием, она продолжила:

– И видит он, что ноги у него уже почти нет. В стороне нога у него лежит. А от неё к нему только сухожилие тянется, словно лохматый моток белых ниток. Я ему жгут накладываю, прошу: «Потерпи, солдатик». А сама потом вот этими садовыми ножницами, которыми мы при перевязке раненым обувь разрезаем, да ему – по сухожилию. Он вздрогнул и на меня с такой обидой посмотрел – у меня сердце сжалось. Шепчу, утешаю его. Обрубок ноги перевязываю. А он всё смотрит и смотрит на меня. И ничего не говорит. Молчит. Уж лучше бы обругал, накричал. Всё легче бы стало. Забрали его потом санитары наши. Ему бы кровь перелить. Крови много потерял. А препаратов крови тогда не было. Так я и не знаю, дотянул ли он до госпиталя или нет. Мы сами кровь сдавали для раненых. Да ведь и не жалко! Но иногда за голову просто хватаюсь – как тут нормально лечить? Как мальчишек спасать? Поэтому и выживает в лучшем случае половина из тяжелораненых. Остальные гибнут от кровотечения, шока или от ошибок наших.

Выговорившись так, Вера неизменно смягчалась, затихала и заводила разговор о двух своих любимых «молоденьких», как она сама говорила, генералах – В. Г. Жолудеве и А. И. Родимцеве. Обоих генералов ей довелось видеть вблизи, общаться с ними. Обоими она восхищалась:

– Если бы у нас все генералы были бы такими же, как они: молодыми, отчаянно смелыми, с такими чистыми и ясными глазами, как у них, – мы бы давно уже любую войну выиграли. У Родимцева я побывала в самый последний день, когда их штаб размещался в узкой трубе водостока, у устья Банного оврага. Немцы, взорвав плотину выше, пытались потоком воды утопить всех, кто был внутри. Нас срочно туда направили. Я туда бегу, а он мне навстречу вышел. Весёлый, бесшабашный и невозмутимый. Он, по пояс в воде, с поднятыми вверх руками, в которых какие-то штабные документы, карты, из затопленного штаба выбирался. Подмигнул мне, посмеялся.

За всей лихостью Родимцева и его пренебрежением к опасности в серьёзных глазах его читалась скрытая сила. Все, кто был с ним рядом, любили его. С таким генералом, как говорили его гвардейцы, «и воевать, и умирать, и побеждать можно было».

Второго своего любимого генерала, Жолудева, увидела Вера впервые в октябре. Во время третьего отчаянного штурма Сталинграда молодого генерала завалило на командном пункте землёй после бомбёжки. Узнали об этом не сразу. Как узнали – ринулись туда откапывать и помогать генералу. Жолудева тогда откопали.

Вера, зная, что он контужен, с множественными ушибами, ссадинами и кровоизлияниями, с удивлением увидела, как генерал спокойно пьёт чай и не собирается ни в какой тыл!

Вера разговаривала с ним. Глядя на молодое интеллигентное лицо генерала, в его спокойные, ясные, какие-то по-детски наивные глаза, она никак не могла поверить, что перед ней – целый генерал! Так не вязался его вид с её представлением о том, как обычно выглядели советские генералы. Хотя перед ней был человек исключительного мужества.

Тяжело было Зинаиде слушать Веру, когда та рассказывала про потери раненых. И вроде всё верно. Горькая правда глядела из её слов. Никогда она её не перебивала и не спорила с ней. Зачем? Человек о наболевшем говорит, не для красного словца. Ей выговориться надо. Глядишь, там и полегче станет. Но не могла Зина соглашаться с Верой во всём.

Не согласна была Зина с Верой насчёт важности передовых медпунктов в Сталинграде. Конечно, когда Вера стояла под Харьковом, потом под Воронежем, у них там передовой пункт просто перевалочной точкой был. Раненых оттуда можно было быстро в медсанбат доставить.

Другое дело – в Сталинграде. Много повидавшая Зина чётко понимала, что здесь всё по-другому. Да, медсанбаты и госпитали далеко, но передовые медицинские пункты играют огромную роль. Многие раны оперируют сразу, на месте.

И уж кому, как не ей, знать о раненных в живот. Так вот, здесь, на передовых пунктах, таких раненых, не всех, но – оперировали! И здесь же держали некоторое время. И одно только это скольких спасало! Как хорошо, что Господь, видимо, вразумил какого-то главного медицинского начальника, что нужно делать именно так.

«Памятники надо ставить таким начальникам, – думала Зина, – за спасённые жизни». За то время, пока таких раненых доставили бы в медсанбат, они бы точно погибли.

Для эвакуации раненых использовались причалы в районе Баррикад, Красного Октября, Сталинградского тракторного завода. Но с последних чисел октября, когда немцы вплотную подошли к Волге и начались непрерывные прицельные обстрелы, все эти причалы могли использоваться лишь для отгрузки тяжелораненых. Для приёма пополнения, грузов и эвакуации большинства раненых использовались причалы, расположенные южнее Банного оврага. Здесь расположился и Санитарный причал, а дополнительно к переправе, подчинённой фронту, была создана лодочная переправа 62-й армии. Свои переправочные средства, хоть и в небольшом количестве, были и у Родимцева, и у Батюка.

Время шло.

Минула первая декада ноября с его сильными пронизывающими, холодными ветрами, дующими из степного Заволжья. В этом предзимье часто срывался с неба мокрый снег. По Волге шёл мелкий лёд. Когда в преддверии ледостава пошли по воде льдины, переправляться стало ещё тяжелее. Катера, лодки и баржи с большим трудом пробивались к берегу. Причалы для раненых стали «летучими». Их организовывали там, куда, учитывая ледовую обстановку, могли пристать переправочные средства.

Стало совсем туго с продовольствием и питьевой водой. Бывали дни, особенно в периоды активных боевых действий, когда всё питание солдата составляло триста-четыреста граммов хлеба. Причём иногда пища выдавалась только один раз в сутки. Как мало это было для истощённого, измотанного боями и усталостью взрослого мужчины! Солдаты, бывало, ели сырое мясо. В результате многие болели желудком. Бойцы начали умирать от этого. Работающие здесь врачебные комиссии, расследующие такие случаи, устанавливали, что «смерть наступила от истощения и переутомления организма».

Но главное – не приходили вовремя медикаменты. По всему, что пыталось двигаться по воде в любую сторону, немцы открывали прицельный, концентрированный огонь.

Потом начался ледостав, после которого практически все переправы встали. Пока Волга не замёрзла достаточно, чтобы можно было переправлять раненых по льду, эвакуация на левый берег была практически невозможна. А Волга благодаря своим размерам замерзала медленно.

Поэтому вся хирургическая работа стала выполняться на правом берегу. Все откосы берега, холмов в прибрежной зоне, везде, где это было возможно, были изрыты блиндажными пещерами. Здесь много потрудились наши сапёры, сделавшие надёжные блиндажи для раненых. Тут и принимали раненых, и оперировали. Здесь и приходилось пока их оставлять.

Раненых становилось всё больше и больше.

Помимо выполнения своих основных медобязанностей, приходилось Зине с Олей заниматься и другими делами. Они из плащ-палаток шили палатки, заготавливали рулоны ватно-марлевых лент. При таком количестве раненых нужно было решать вопросы асептики и стерилизации. Выручали большие самовары, в которых они постоянно кипятили воду, растапливали снег. Настирали, наверное, километры бинтов – не хватало в городе медматериалов. Мастерили транспортные шины, заготавливали топливо для обогрева раненых, топили печки, стирали за ранеными и много-много ещё чего делали.

За рамки ежедневных обязанностей выходили в Сталинграде все врачи и хирурги. Они придумывали и сами изготавливали устройства для капельного переливания крови. Иногда только так можно было помочь раненому при больших кровопотерях. В землянках заволжской степи, несмотря на отчаянное положение на фронте, организовывались курсы по типу циклов усовершенствования врачей. И из осаждённого Сталинграда подбирались преподаватели и слушатели!

На Сталинградском фронте впервые в Отечественную войну вошла в обиход глухая гипсовая повязка. Это был новый способ лечения перелома без перевязок. Настоящее спасение для раненых. При этом способе перелом жёстко фиксировался сразу твердеющими гипсовыми бинтами в виде футляра. Выделяющийся гной испарялся через поры гипса – не надо перевязывать. Больного можно было перевозить на дальние расстояния. Высвобождались врачебные силы для других раненых.

Также в Сталинграде были впервые применены универсальные гипсовые шины для раненных в кисть и лучезапястный сустав. Шины эти стали называться «сталинградскими».

Не раз здесь, в Сталинграде, вспоминала Зина слова отца о высоком благородстве профессии врача. В этом непокорённом городе проявлялось в людях всё самое лучшее, что в них было. Может быть, то, чего они сами о себе до этого не знали.

Конечно, врачи, санитары, медсёстры были самыми разными людьми. На войне, в тяжёлых и суровых её условиях, невозможно было избежать случаев проявления человеческой подлости, жестокости, трусости, а также равнодушия и безразличия к чужой боли и к чужой жизни.

Всё было здесь. В этой огромной плавильной печи, где всё перемешивалось и растворялось. Но и выплавлялось в этой печи то самое боевое «медицинское братство исцелителей», о котором говорила санинструктор Вера. Простая женщина и одновременно – героиня. Привыкшая и не замечающая, что ежедневно совершает подвиг.

И как много здесь было именно таких, как она, тихих героев, которые считали, что просто делают свою работу. И шутили при этом, что «рабочий наш день по всем армейским нормам длится несколько суток».

Проходя через всё это: через кровь, грязь, тяжёлый труд, непомерную усталость, смертельную опасность, а иногда через подлость и обиду, – Зина снова и снова думала о словах своего отца.

И её наполняла гордость, что она стала частью этого братства, что стоит она рядом с этими бесстрашными людьми – медиками Сталинграда. С теми, кто вытаскивает на себе с поля боя убитых и раненых, проводит бессонные дни и ночи у операционных столов, не обращая внимания ни на взрывы, ни на бомбёжки и обстрелы, ни на что. С людьми, которые полностью, без остатка отдавали себя трудному и благородному – великому делу!