От входа в землянку Зину отбросило взрывной волной.

Сильно испугалась. Села на песок, голова кружилась, а тело ныло, машинально охлопала себя руками: «Цела, не задета, слава Богу!»

И вдруг от этого грохота, внезапных вспышек в темноте, от липкого страха, обиды и навалившейся на неё жалости к себе Зина расплакалась. Впервые за последние месяцы. В голове промелькнуло: «Вот увезу раненых на левый берег да там и останусь!»

Но, постепенно приходя в себя, вытирая слёзы и поднимаясь, она даже удивилась своей минутной слабости: «Что это со мной? Нет! Здесь моё место. И никуда я отсюда не уйду».

Она вернулась к землянке, которая была врыта в высокий правый берег Волги. Многометровые крутые склоны спасали от постоянных обстрелов и бомбёжек. Но и сюда иногда прилетали такие вот «приветы» от немцев.

Эти землянки и блиндажи использовались для временного укрытия раненых перед их отправкой на левый берег. Их называли первичными медпунктами. Сейчас тут с ранеными осталась только Ольга Иванова. Остальные санитары уже вернулись на боевые позиции.

«Надо идти», – тряхнув головой, подумала Зина.

Зинаида выросла среди врачей. В семье Громовых все, неизвестно в каком поколении, были врачами. И мама с папой, и дедушка с бабушкой, и старший брат – все принадлежали этой славной династии. В семье тёти, маминой сестры, тоже все были связаны с медициной.

Они жили в Смоленске.

В раннем детстве Зина считала, что чудесный город их да и весь мир, окружавший её, населены исключительно врачами, или, как сама она тогда говорила, «доктурами».

Поэтому, знакомясь во дворе с детишками-сверстниками, она непременно спрашивала:

– А ты каким доктуром станешь?

А у каждого незнакомого ей взрослого она неизменно интересовалась:

– А вы что лечите?

И очень удивлялась, когда этот взрослый не мог ей внятно пояснить, почему он ничего не лечит.

Вопроса выбора профессии для Зины не стояло. Потому что, как сказал её папа, «нет на земле прекрасней и благороднее труда, чем труд человека, спасающего жизни других людей и облегчающего их страдания».

После окончания восьмого класса Зина пошла учиться в Смоленский медицинский техникум. Он появился в Смоленске, как рассказал ей отец, в первые годы после революции и назывался «Дополнительные курсы ротных фельдшеров».

Отец Зины, Михаил Григорьевич Громов, сам когда-то учился здесь. Тут он познакомился с мамой Зины, Марией Савельевной. Потом они поженились и у них родился сын. Мальчика назвали Григорием. Когда он немного подрос, мама с папой поступили в Смоленский государственный медицинский институт, сначала – папа, через год – мама. Михаил Григорьевич учился на лечебном факультете, а Мария Савельевна – на педиатрическом. Папин курс был первым выпуском института. Мама окончила медицинский институт через четыре года после папы, так как, когда она училась на втором курсе, у них родилась Зина.

Родители Марии Савельевны, дедушка и бабушка Зины, работали преподавателями в том же институте. До этого у каждого из них была серьёзная медицинская практика. Дедушкиной областью была хирургия, бабушка специализировалась по ЛОР-болезням. Родителей папы Зина не видела, они погибли в гражданскую войну, но отец рассказывал, что они оба тоже были медиками. Старший брат Зины, Григорий, стал, как и дед, и отец, хирургом. Мама Зины работала врачом-рентгенологом.

Получив после окончания медтехникума рабочую специальность «помощник санитарного врача», Зина поступила в медицинский институт на лечебный факультет.

На первом курсе из большого количества ухажёров Зина выделила одного скромного и крепкого паренька, студента третьего курса Николая. Ухаживал он за Зиной весь весенний семестр. Серьёзно был настроен, да Зина не хотела тогда никаких серьёзных отношений. Однако ухаживания Николая она принимала благосклонно. На второй курс ей, а на четвёртый курс Николаю так и не пришлось перейти: началась война. Николай сразу ушёл врачом на фронт. Позже, глубокой осенью, она узнала, что он погиб в Киевском котле.

В предвоенные годы и папа, и мама, и Гриша работали в знаменитом Смоленском военном госпитале. Где работать предстояло и ей, если бы не война.

Основанный задолго до революции, ещё императором Александром I, как Смоленский военный лазарет, госпиталь прошёл со страной через все войны, в которых она участвовала.

Во время жестоких боёв русских войск с армией Наполеона на землях Смоленской губернии в 1812 году госпиталь принимал тысячи раненых. Помощь оказывали не только воинам, но и гражданскому населению, и пленным французам.

В Крымскую войну, когда приток раненых был очень велик, госпиталь стал активно привлекать к работе сестёр милосердия. В ту войну был накоплен бесценный опыт подготовки и использования медицинских сестёр, и Смоленский военный госпиталь стал одним из первых в России, кто открыл женщинам дорогу в медицину.

В годы Русско-японской войны Смоленский военный госпиталь принимал раненых и больных офицеров и солдат с Дальнего Востока. Продолжил он свою работу и в тяжёлые годы Первой мировой.

Во время гражданской войны к основным задачам военных врачей добавилась ещё одна – борьба с тифом, охватившим всю Смоленщину.

В период Советско-финляндской войны госпиталь был преобразован в эвакуационный, и поступали в него раненые и больные непосредственно с фронта.

В июне 1941 года, уже в первую неделю войны, Смоленск постоянно бомбили фашисты. Госпиталь сразу оказался переполнен тысячами раненых.

В начале июля 1941 года началась эвакуация города.

Мединститут вместе со всеми сотрудниками и оборудованием был вывезен из Смоленска в Саратов. В числе сотрудников были дедушка с бабушкой. Они взяли с собой в эвакуацию Зину.

Родители вместе со всем персоналом военного госпиталя выехали сначала за Смоленск, в посёлок Кардымово, затем из Кардымово – за Урал, в город Серов Свердловской области.

Эвакуация из Кардымово проходила через Соловьёву переправу, где их с воздуха обстреливали фашисты. Врачи делали операции и перевязки прямо в поле, под открытым небом. Это продолжалось и днём и ночью, несмотря на бомбёжку. Всё поле было завалено использованными бинтами так, что даже травы не было видно.

Позже, когда госпиталь был передислоцирован в Серов и был развернут как головной эвакуационный, из маминого письма Зина узнала, что тогда на Соловьёвой переправе папа был ранен осколком. Но после того, как ему оказали первую помощь, он отказался переправляться с ранеными и продолжил работать рядом с мамой.

Брат Гриша с начала войны был направлен в медико-санитарный батальон 149-й стрелковой дивизии, которая прибыла в июле 1941 года в город Киров Смоленской области. Немцы уже подступали к самому Смоленску и Рославлю. Брат писал ей, что начались тяжёлые, бесконечные бои.

«…Снаряды, бомбы рвутся днём и ночью, – читала она в его письме. – Пули носятся без остановки. Много, очень много раненых. И я, дорогая моя сестричка, получаю здесь, в этой неразберихе, своё боевое крещение. Вижу я не царапины, которые раньше когда-то приходилось перевязывать, а рваные открытые раны, которые срочно надо оперировать. А спасти хочется каждого! Что, как ты понимаешь, в наших условиях невозможно.»

От него она потом долго не получала писем. Много позже, уже в сорок втором году, нашло её письмо брата, в котором он сообщал, что жив-здоров, в конце 1941 года была расформирована его дивизия, успевшая повоевать в окружении и вырваться остатками из него, а также откатиться под Москву. А ещё писал ей Гриша, что с апреля сорок второго служит он в дивизионном медсанбате 13-й гвардейской дивизии А. И. Родимцева.

В эвакуации в Саратове Зина ходила встречать поезда с ранеными. Она помогала бригадам медиков делать перевязки, умывать и кормить раненых. Старалась делать для них всё, что только было можно. В один из таких дней, когда она ухаживала за ранеными в эвакогоспитале, у неё на глазах умер старый солдат. Он был весь в бинтах. Умирая, тихо сказал ей:

– Жаль, доченька, только одного мне: что я умираю, а так мало побил фрицев.

Тогда она окончательно решила, что обязательно должна идти на фронт, спасать раненых там. Она настойчиво этого добивалась, и в середине сентября была направлена в медсанбат стрелковой дивизии, сформированной в составе резервной армии в Саратове.

Сразу по прибытии на фронт она впервые принимала раненых совсем молоденьких ребят. Их несут, а они плачут… Оторопела она сначала: «Как так?»

Потом уже поняла, что плачут ребятишки не от боли, а от отчаяния. В первый день, как их привезли на фронт, – а многие сюда добровольцами рвались, – некоторые ни разу не выстрелили даже. Не выдали им, оказывается, винтовок и сразу отправили в бой. Оружия тогда не хватало на всех. А у немцев – и миномёты, и танки, и авиация. Бежали в бой кучно, товарищи падали, кто-то подбирал винтовки, гранаты, а иные так с голыми руками и шли в атаку. Как в драку. А там – танки.

Тяжело им было. Но понимала Зина, что тем, кого ранило в таком бою, сильно повезло: не убили.

Своё собственное боевое крещение она получила в декабре, когда её дивизия освобождала оккупированные районы Рязанской области. Тогда ей показалось, что этот первый бой никогда не закончится.

Она металась с санитарной сумкой от одного раненого к другому под разрывами снарядов, в дыму, между воронками. Подползала к раненому, с силой разрывала на нём одежду, чтобы оголить и перебинтовать рану. Когда это не удавалось сделать руками, она надрезала ножницами и зубами рвала неподатливую ткань. Потом, перебинтовав, затаскивала раненого в воронку или в другое безопасное место. И снова отползала к зовущим, тянувшим к ней руки солдатам:

– Ранило! Сестричка, спаси! Здесь я!

Кто кричал жалобно. Кто звал на помощь грубо, матерясь и подгоняя. Кто молча хватался, тянул за полы шинели, за рукава. Кто плакал, а кто уже и не звал никого: откричавшись и отплакавшись, умолк навечно.

А бой всё не заканчивался. От грохота, крови, от всего этого жуткого зрелища, от сжимающего горло страха Зина всё делала как заведённая машина, совсем потеряв счёт времени.

Но тяжелее всего было, когда их дивизии приходилось в срочном порядке отступать.

Это всегда было внезапно. Только остановились. Только поставили и развернули госпиталь. Только-только под завязку загрузили его ранеными. Как вдруг – срочный приказ эвакуироваться. И они с другими санитарами начинали поспешно грузить раненых. Кого успевали, а кого – нет: машин не хватало.

А командиры торопят, приказывают:

– Всё! Оставляйте. Догоняйте основные части. Уходите сами!

Зина вспомнила, как раненые на них смотрели, провожали глазами. И всё… всё читалось в их взглядах: и боль, и обида, и смирение, и прощение. Невыносимо это было. Её в такие минуты охватывало такое отчаяние, такая горечь, что казалось, не останется никаких сил жить дальше.

Кто из раненых мог подняться, тот шёл за ними. Кто не мог – оставался лежать. Иные тихо просили:

– Братцы. Сестрички. Не оставляйте нас немцам. Лучше пристрелите.

Как же тяжело было осознавать, что никому из них она не в силах помочь.

Зина боялась поднять на них глаза. И всё плакала, плакала…

Нет ничего хуже такого отступления.

Потом, в те недолгие, но радостные дни, когда уже наступали, отгоняя немца от Москвы, ни одного нашего раненого не оставляли. Даже немецких раненых подбирали, перевязывали.

Но когда вспоминалось Зине, как своих раненых фашистам оставляли, так сразу руки опускались. Думала она, что никогда больше ни к одному из раненых немцев не подойдёт. Но на следующий день опять шла и опять перевязывала.

А потом она сломалась. Как тонкое деревце от сильного ветра. Сердце не выдержало.

Случилось это в тот недолгий период, когда Зина работала операционной сестрой у капитана-хирурга их медсанбата. Был он примерно такого же возраста, как её старший брат, и звали его так же – Григорием. Григорий Иванович. Специализировался он на ранениях в брюшную полость. Всегда это были крайне сложные и опасные, часто смертельные раны.

По три, по пять часов могли длиться операции. Григорий Иванович вырезал кишки целыми кусками, потом долго их сшивал. Всегда внимательно проверял, чтобы не осталось ни малейшего отверстия.

Небывалая сила была заключена в этом молодом враче. Зинаиде он казался двужильным. Человеком из стали. По пятнадцать часов мог он почти не отходить от операционного стола. Засыпал только на несколько минут, стоя с поднятыми вверх руками, чтобы соблюсти стерильность.

Зина, как и многие другие операционные сёстры, бывало, не выдерживала. Помнила, как приходилось стоять и стоять у операционного стола. Ноги давно отекли, и ей казалось, что они сейчас вывалятся из кирзовых сапог. Глаза до того уставали, что казалось, трудно их будет даже закрыть. И вдруг незаметно она утыкалась головой прямо в оперируемого: «Спать! Спать. Спать.»

Не верила поначалу Зина, что с такими тяжёлыми ранами человека спасти можно. А Григорий Иванович спасал! И многих.

Тяжело проходили эти операции. Лежат мальчики. Бледные лица покрыты засохшей кровью, крупными каплями пота. С застывшей на них, будто одной на всех, маской-печатью боли и страдания. Очередь на операцию на улицу порой выстраивалась. Некоторые ждут, свернувшись клубком под плащ-палаткой прямо на земле.

А как трудно потом приходить в себя после таких тяжёлых ран и сложных операций! Не всем прооперированным суждено было выжить.

После операции бойцам очень хотелось пить. Зина с помощниками-санитарами «кормила и поила» их уколами глюкозы и физраствором внутривенно. Все они сильно мучились от болей. Приходилось часто вводить обезболивающее, которого всегда недоставало.

День сменялся ночью словно по заведённому кругу – в тяжёлой, практически непрерывной работе. Казалось Зине, что за пределами госпиталя уже ничего нет. Весь мир исчез, развеялся дымом. И не осталось ни света солнечного, ни деревьев, ни травы, ни птиц. И не осталось в этом мире никаких запахов, кроме пропитавших всё насквозь, неизменных и навсегда для неё оставшихся трёх запахов войны: йода, хлороформа и крови.

От такой работы, от постоянного нервного напряжения Зина сильно ослабела. Сердце порой начинало бешено колотиться, давило, сильно распирало всю грудь. Выступала испарина, кружилась голова. Однажды она плюхнулась в обморок прямо посреди палатки с ранеными. Хорошо ещё, что не в операционной. В первый раз, когда это случилось, посидела, отдышалась, воды напилась – отпустило. Потом обмороки стали повторяться чаще.

Командир их медицинского взвода, военврач второго ранга, узнав об этом, долго беседовал с Зиной. Разобраться пытался. В конце концов списал её в тыл, чтобы она восстановилась, пришла в себя. В таком состоянии нельзя было продолжать здесь работать. Да и сама Зина это понимала.

Так и оказалась она в заволжском госпитале под Сталинградом. Тогда это ещё тылом считалось. И действительно, работая там старшей медсестрой, постепенно отошла, оттаяла, успокоилась и пришла в себя Зинаида. Да ещё к тому же умудрилась, кажется, влюбиться в занесённого сюда войной раненого бойца. Молодого, красивого, умного, спокойного и крепкого. С простым и светлым, как и он сам, именем – Иван.

Как странно и необычно всё получилось.

Были у неё мужчины. И там, на фронте, и в госпитале. Но всё это так, ненадолго и неглубоко. По каким-то неписаным обычаям военного времени всё случалось, происходило быстро и легко и так же потом проходило. Вроде и не с ней всё это было, а война всё списывала.

Но с Ваней что-то совсем другое было. Сложно ей было до конца в себе разобраться.

Да тут ещё его Ольга. Удивительной была их встреча, надо же было случиться такому совпадению. Чудеса, да и только.

Сама себе не могла объяснить Зина, почему так привязалась она к Ольге Ивановой. И месяца они вместе в госпитале не проработали, а сблизились, стали подругами. Зина, конечно, ничего ей о своих чувствах не сказала. Как и о том, что у них в палате с Иваном было. Да ведь тогда и не было ничего.

Надо было избавляться ей от этих никому не нужных чувств. Увидела Зина, как сильно эти двое любят друг друга.

И не получалось у неё относиться к Ольге как к сопернице. Зная, как Иван любит Олю, как она ему дорога, и Зина начинала испытывать к ней тёплые чувства. Хотелось ей заботиться об Ольге. Для Вани хотелось.

Никогда ничего подобного ранее Зина не испытывала. Новое это было, незнакомое ей чувство.

Поработав в заволжском госпитале, Зина опять, как раньше в Саратове, начала томиться оттого, что она не на фронте. Хотя и работы в госпитале было много, и старались они здесь, конечно, для раненых. Но стремилась она на передовую – туда, где могла принести наибольшую пользу. И в эти дни таким местом был упорно сражающийся Сталинград.

Ещё случилось событие, которое укрепило Зину в решении отправиться на фронт.

В тот день, когда к ним в госпиталь поступила медсестрой Ольга Иванова, привезли из Сталинграда раненную в ноги санинструктора разведроты Марию. Ранило её осколком гранаты. Ранение было серьёзным, но не опасным. Их госпиталь был промежуточным пунктом. Через два дня планировалось отправить Марию в другой госпиталь на операцию.

По тому, как засуетилось руководство госпиталя, старясь выделить Марии отдельную палату, Зина поняла, что прибыла к ним далеко не рядовой санинструктор. И действительно, Мария была живой легендой, о которой много писали в дивизионной, армейской и фронтовой газетах. Более чем четыре сотни спасённых воинов, вынесенных с поля боя, было на её счету. Она была награждена орденом Ленина и пользовалась заслуженной славой лучшего санинструктора фронта.

Глядя на эту задорную миловидную девушку с доброй, открытой улыбкой, с запрятанными в глубине зелёных глаз озорными смешинками, трудно было представить, что она не только отважная медсестра, но и разведчица, участвовавшая в боевых операциях.

Как и большинство таких людей, простая и непритязательная Мария смутилась оказанным ей приёмом. Она наотрез отказалась одна занимать выделенную ей маленькую палату, несмотря на то что это было всего лишь на сутки, максимум на двое. Уговорила её Зинаида, сказав, что с ней будут ночевать они с Дашей. И следующую ночь, отдав свою комнату в полное пользование Ольге с Иваном, они провели в палате с Марией.

Полночи прошло в разговорах. Они узнали, что Марии через две недели исполнится двадцать один год. Что на войне она с июля 1941 года. Дважды ранена. Это ранение – третье.

– Ночью в разведке зацепило осколком гранаты, – сказала им Мария. – Ну, задело так себе. Да только неудобно очень, что ноги.

Она рассказала им о своей родной Слободке в Одесской области. О том, как погибли в начале войны при бомбёжке её сестра и брат и тяжело ранило мать. Как она, девятнадцатилетняя, рвалась на фронт, а её не брали. Как удалось наконец упросить начальника медсанбата одной из дивизий взять её и как ушла она с отступающими войсками Южного фронта, покидая родные земли своей малой родины Украины.

– Как же я, девочки, люблю свою Украину! – говорила Мария. – Все, кто там родился, не могут её не любить. Знаете, когда кто-то произносит слова о нашей большой Родине, то я всегда представляю себе родной дом, дворик весь в зелени, раскидистое абрикосовое дерево, стол под ним, за которым мы всей семьёй собирались, и подсолнухи, цветущие у дома. Представляю простых людей, среди которых выросла. И за эту мою Родину, и за её простых людей мне и смерть не страшна. Вернуться бы только поскорей в свою часть! Мы все там одной большой семьёй стали.

– Какая ты бесстрашная! – зашмыгала носом Даша.

Мария только мягко улыбнулась ей.

– Не бывает такого, Дашенька, чтобы страха не было. – И помолчав немного, она продолжила: – Перед самым ранением этим, за три дня, тридцатого сентября, знала бы ты, сколько страху я натерпелась! В семь утра пришёл приказ о наступлении. Нашу роту вперёд бросили. Пришлось выносить много раненых. К шестнадцати часам немец пошёл с танками в контратаку. Наши отступили метров на триста. А я в то время выносила раненого командира и бросить его не могла. Втащила в окоп, сама легла сверху. Танк немецкий начал наш окоп утюжить и прошёл прямо над нами – вот это самый страх и ужас был! Не дай Бог такое снова пережить, и никому не пожелаю этого. Хорошо ещё, что сталинградская земля такая твёрдая. Лишь поэтому и жива сейчас. Наши только через полчаса снова пошли в наступление и отбили позиции.

Все три помолчали.

Мария подмигнула смотревшей на неё во все глаза Даше, которая была не сильно её младше, но очень они друг от друга отличались – так, что казалась она рядом с Марией маленькой девочкой.

Помолчав, задумчиво улыбаясь, Мария продолжила:

– А вообще, девочки, я всегда была боевой и решительной. Однажды прибыл в нашу часть молоденький командир. Я проходила мимо, а он сказал что-то в мой адрес и сам засмеялся. Я подошла к нему. «Повтори», – говорю. А он только ухмыляется. Я ему снова: «Повтори!» – и рукояткой пистолета ему по голове… Когда комдив узнал об этом, то лишь одобрил мои действия. Нечего женщин унижать. На войне, девочки, женщина ещё и саму себя защищать вынуждена. Мало ли какой подлец на пути попадётся. А мы ведь мечтаем встретить каждая своего, единственного и родного.

Затихли тут девушки. Каждая о своём задумалась.

Позже, гораздо позже Зина узнает, что Мария после лечения вернётся на фронт, в свою родную роту – в свою «семью». Будет она командиром санитарного взвода. Будут о ней не только писать в газетах, но и сочинят песни и стихи. И любовь свою, того родного и единственного, найдёт она на фронте.

И незабываемой легендой станет один из её подвигов.

Зимой займёт её дивизия высоту на подступах к Сталинграду, а немцы захотят её вернуть. Будет бой. Фашистские танки отступят, но на «ничейной» земле останется раненый командир. Не раз будут пытаться вынести его санитары, но всех их убьют. И тогда Мария, сняв ушанку, встанет во весь рост и сначала тихо, а потом всё громче запоёт свою любимую песню «Я на подвиг тебя провожала». И умолкнут все вокруг – и с нашей стороны, и с вражеской. А она подойдёт к лежащему на снегу командиру, положит его в санки и, совсем не прячась, повезёт к своим.

Будет идти и думать: «Только не в спину, пусть лучше в голову стреляют». И уже взявший её в прицел немецкий снайпер не сможет нажать на курок. И никто из немцев тогда не сможет выстрелить в женщину, которая так открыто и спокойно идёт на смерть, чтобы спасти жизнь.

Всё это будет потом.

А сейчас при свете тусклой лампы в их госпитальной землянке они слушали Марию. И со всё возрастающей силой росло и крепло в Зине желание скорее отправиться туда, куда рвалась эта удивительная храбрая женщина, – на правый берег Волги. В Сталинград.

Зина знала, что её брат в Сталинграде. Дивизия Родимцева вела в городе тяжёлые бои, и Григорий, конечно, был там. Отделения дивизионного медсанбата 13-й гвардейской стрелковой дивизии располагались на обоих берегах реки. Раненых доставляли в «операционную» отдельного армейского полевого подвижного госпиталя, которая находилась в канализационной трубе, в откосе крутого правого берега Волги. Там как раз и работал её брат. Рядом, в районе устья оврага Долгий, располагался и штаб дивизии Родимцева, перебазировавшийся туда в начале октября из водостока Банного оврага. В этой «операционной» оказывалась первая помощь, проводились операции. Легкораненые оттуда возвращались обратно в окопы. Тяжёлых ночами переправляли на левый берег.

Зина хотела быть рядом с братом. А теперь в Сталинграде был ещё и Волгин.

Она знала, что и Ольга, наскоро увидевшись с Иваном, тоже всё это время не переставала думать о том, чтобы отправиться в город, поближе к нему.

В осаждённом Сталинграде к этому времени остались в основном медицинские пункты частей и соединений. В условиях пылающего, непрерывно сражающегося в уличных боях города такие медпункты сами медики Сталинграда полушутя-полусерьёзно называли «нашим тылом». Туда, в этот «тыл», санитары и санинструкторы оттаскивали волоком на плащ-палатках и на своих спинах раненых. Были ещё в городе отдельные армейские полевые подвижные госпитали. Их развёртывали в блиндажах, подвалах и развалинах зданий, в землянках, в волжских обрывах.

Всё медицинское хозяйство в Сталинграде размещалось очень близко к линии фронта. Ежедневно надо было выносить с передовой сотни тяжелораненых бойцов. Под разрывами снарядов и пулями, когда из-за огня противника нельзя было поднять головы, санитары Сталинграда переползали от одного раненого к другому, не помня себя от усталости, загнав страх глубоко внутрь. Забыв его совсем, оставив его «на потом».

Санитары делали раненым перевязки, прятали их в воронках и канализационных трубах, чтобы потом оттащить к медицинскому пункту, а после передать в подвижный госпиталь либо переправить ночью на левый берег.

Все медсанбаты 62-й армии и все хирургические полевые подвижные госпитали первой линии размещались за левым берегом. Туда и шёл ежедневно, а точнее сказать, еженощно поток раненых защитников города. Как только становилось достаточно темно, раненых большими группами собирали у причалов переправ. Ждали, когда подойдут плавсредства. В основном это были бронекатера, но так как их не хватало, то дополнительно использовались пароходы, баржи, лодки, а иногда, очень редко, и просто плоты.

В районе тракторного завода и завода «Баррикады» наши сапёры соорудили пешеходные мостики, которые соединили сталинградский берег Волги через узкую Денежную Воложку с островом Зайцевским. Это была понтонная переправа. Эти штурмовые мостики, как их прозвала солдатская молва, кое-как выдерживали обстрелы, и по ним переправлялись легкораненые.

Штурмовые мостики спасли тысячи жизней наших воинов. Раненых с передовой, обычно в темноте, вначале сносили к берегу. Здесь им оказывали первую помощь и сортировали. Затем по мостику «на горбу», а тяжёлых, лежачих – на носилках доставляли на Зайцевский остров. Потом раненых клали на повозки, везли на другую сторону острова и снова сгружали. Затем относили на катера, которые перевозили раненых на левый берег. Здесь их вновь вначале сгружали, а потом распределяли по машинам или повозкам, которых, бывало, приходилось долго дожидаться. И уже тогда отправляли в медсанроту или сразу в эвакогоспиталь. И всё это зачастую – под огнём врага. В любой момент могли начаться артналёт или авиабомбардировка.

Центральная переправа Сталинграда была занята немцами и перестала существовать уже в конце сентября. После этого эвакуация раненых 62-й армии шла через разместившийся в Банном овраге хирургический полевой подвижный госпиталь номер шестьсот восемьдесят девять. Там и была организована переправа, которая будет работать всю Сталинградскую битву, и только через неё будет переправлено в итоге более пятидесяти тысяч раненых.

На левом, казалось бы, спасительном берегу у переправы 62-й армии было два причала: Северный и Южный. Оба они, а также подходы к ним свободно просматривались немцами с противоположного высокого берега и хорошо были ими пристреляны.

Каждый рейс, отправлявшийся на левый берег с ранеными, сопровождала сестра с санитарной сумкой, чтобы поддерживать раненых и помогать пострадавшим при обстрелах.

Зинаиде хорошо было известно, как остро стоит в осаждённом городе вопрос с нехваткой медицинского состава. Причин этому было много. Одной из них был и первоначальный недокомплект. Половина медработников были призваны и мобилизованы из запаса. Многие врачи не имели практического опыта работы, так как успели окончить только ускоренные курсы в 1941–1942 годах. Врачи же со стажем в большинстве своём не имели военного опыта, особенно в лечении огнестрельных ран. Почти половина из всех медсестёр попали в армию, успев окончить, как Ольга, четырёхмесячные курсы Красного Креста. Но основной причиной нехватки были многочисленные потери на фронте среди санинструкторов, медсестёр и санитаров.

В городских боях за Сталинград санитарам нередко приходилось ещё и становиться стрелками в окопах. Санитар на поле боя сразу становился хорошей мишенью для автоматного, пулемётного и даже артиллерийского или миномётного огня. Бывало, немцы специально охотились за санитарами, прицельно отстреливая их.

Поэтому немного было желающих по своей воле отправиться на правый берег Волги, и Зина не сомневалась, что у них с Олей получится попасть в Сталинград. К тому же она знала, как и через кого действовать, чтобы их не только направили в город, но и в нужное им подразделение. Поначалу Зина хотела попасть в тот медсанбат, где был сейчас её брат, но не получилось.

В итоге после всех усилий Зине с Ольгой удалось получить направление в отдельный медсанбат стрелковой дивизии, в расположении которой находился батальон, куда входила рота Волгина.