Сергей Братов лежал неподвижно уже несколько часов. Ночью он забрался по остаткам лестницы на второй этаж дома, разрушенного многочисленными обстрелами. Спрятался со снайперской винтовкой за край частично обвалившейся стены. Крыши не было.

Позиция была очень удобная, дом стоял на небольшом возвышении. Отсюда хорошо просматривался край немецкой обороны – укреплённая кирпичами, досками и камнями траншея.

«Надо бы поостеречься. Немцы тоже об этом могут догадаться», – размышлял Сергей о своей удачной позиции.

Немецкая траншея проходила рядом с полуразрушенными зданиями и была выкопана, очевидно, ещё до прихода фашистов, для обороны от них. После штурма 14 октября она оказалась в руках немцев, и они там основательно засели.

«Ползут-наползают, гады, – думал Братов. – Ну ничего, в Волгу они нас не сбросят. Кишка тонка…»

Сергей давно наблюдал за немецким солдатом в дальнем углу траншеи. Сначала он принял его за связного, но потом понял, что это часовой. Этот немец давно уже торчал на одном месте, почти не скрываясь, даже украдкой курить пробовал.

Сергей также вёл наблюдение за другим немцем. Тот искусно замаскировался, но он видел его – в проломе стены третьего этажа здания за траншеей. Это была фигура поважнее. Вражеский наблюдатель или, возможно, снайпер. Примерно час назад тот неосторожно пошевелился, и Сергей его заметил. Весь обмотанный какой-то ветошью, фриц почти сливался с разбросанными в укрытии обломками.

У Сергея было очень хорошее зрение. Но ни винтовки, ни какого-либо другого оружия он так и не смог разглядеть рядом с этим затаившимся немцем.

«Чёрт его знает, кто это. То ли снайпер, то ли наводчик-наблюдатель», – размышлял Братов, незаметно шевеля начинающими замерзать пальцами ног.

Немец залёг довольно удачно для Сергея. Голова его была не видна, но зато почти половина тела, где-то от груди, хорошо просматривалась. Немец, очевидно, вёл наблюдение через пролом или амбразуру, находившуюся вне зоны видимости Сергея. В отдалении также угадывался пулемётный расчёт противника. Возможно, недалеко от немца залёг его напарник, который будет прикрывать его в случае чего. Но Сергей, как ни старался, как ни водил, почти не поворачивая головы, глазами, ничего больше не смог разглядеть.

Сам он сегодня был один, без напарника. Без Генки…

С Геннадием, совсем молодым, но очень ловким и смелым парнем из Рязани, Флакон познакомился три недели назад.

Когда прямо здесь, в Сталинграде, начались ускоренные снайперские курсы, из их разведгруппы только Сергей смог пройти отбор на них. Что-что, а стрелял он метко. Генка тоже стрелял хорошо. Потом их поставили в пару. За две недели, полные опасных и напряжённых вылазок, они с Генкой сильно сдружились.

«Ну вот, две цели есть. Можно разобраться с ними и закончить на сегодня на этом участке. Перебраться в другой дом», – подумал Сергей, помня наставления инструктора со снайперских курсов.

Инструктор, седой крепкий лейтенант с квадратной фигурой, с лицом, практически полностью исполосованным багровыми шрамами, объяснял им особенности ведения снайперского боя:

– Вы должны подобраться как можно ближе к противнику, но так, чтобы можно было быстро уйти. Поэтому заранее изучите и разработайте не меньше двух путей отхода с огневой позиции. И огневые точки выбирайте заранее. Главное – не только фрица подстрелить, но и живым назад вернуться. Чтобы продолжить уничтожать врага. А для этого хорошенько для себя запомните: враг у нас совсем не прост и хорошо и грамотно воевать умеет. У вас будет возможность с той позиции, где вы будете, – повторяю, с любой позиции – сделать один, максимум два выстрела. Помните это! После второго выстрела резко, ну просто сразу, в несколько раз увеличиваются шансы противника либо накрыть вас миномётным огнём, либо подавить пулемётом, окружить, уничтожить или ранить и взять в плен. Вы знаете: за снайперами ведётся особая охота. И лучше вам не попадаться к фашистам живьём. На нашем брате они люто отыгрываются. За всех положенных нами немцев. Да и мы их снайперов никогда не жалеем. Поэтому стреляем один раз, редко два раза – и сразу меняем позицию. А третьей пулей – знайте – вы стреляете в себя! Так что не забывайте об этом и не увлекайтесь. Какой бы хорошей и удобной вам ваша позиция ни казалась.

Много чего ещё рассказывал им тот инструктор. Сергей забыл его имя. Он засматривался на глубокие шрамы на его лице и от этого иногда терял нить и смысл того, что говорил инструктор. Но эту мысль он запомнил чётко: «Третьей пулей, считай, ты стреляешь в себя!» Крепко эта мысль засела в его голове. И за уже больше чем две недели снайперской работы он никогда не изменял этому правилу. Всегда с одной позиции делал два выстрела и тут же её менял.

«Поэтому и жив пока, – подумал он. – Вот только Генку не уберёг…»

С Генкой они попали под миномётный обстрел. Той ночью они так и не успели доползти до своих огневых позиций, намеченных накануне. Ползли, петляя в темноте, по «ничейному», изрытому воронками пустырю. Этот участок хорошо просматривался и простреливался немцами. На небольшом возвышении у них там окопался пулемётный расчёт. Поэтому здесь можно было только ползти. Бежать короткими перебежками было опасно.

Когда в воздухе завыли мины, до ближайшей стены и спасительной дыры подвала под ней оставалось метров двадцать пять. В эту дыру они должны были нырнуть и пройти дальше сквозным проходом-лазом в подвале под стоявшим здесь когда-то домом. Первые разрывы легли позади. Их осыпало комьями вздыбленной взрывами земли. Генка тихо окликнул его:

– Цел, Серёга?

– Цел. Ползём быстрей!

Когда до стены оставалось метров десять, рвануло совсем рядом. Сергея обдало тугой ударной волной. Вжавшись в землю и с минуту перележав так, он тихо позвал Генку:

– Ген, живой?

– Живой. Но меня, кажись, задело, – прохрипел Генка.

Сергей развернулся и подполз к нему. Генка лежал на животе, чуть повернув вбок голову. В тусклом сумраке белело бледное лицо Генки. Он тяжело дышал и скрипел зубами. Ватник на его спине был изодран осколками в клочья. Приблизив лицо вплотную к лицу Генки, Сергей заметил, что с уголков губ у того тонкой струйкой течёт кровь. Сказал тихо:

– Держись, браток. Сейчас тебя назад оттащим.

Генка ответил ему слабым и очень испуганным голосом:

– Серёж… руки не слушаются, как деревянные… И ног своих я не чувствую. – И он, ещё больше побелев, чуть ли не закричал, брызгая изо рта кровью: – Я ног не чувствую! Серёж, посмотри! Ноги на месте? Не оторвало?!

– Целы ноги твои, братишка. Обе на месте. Не переживай. Так бывает при ранении, что ног не чувствуешь. Я тебя перевяжу. Ничего не бойся, я тебя не оставлю.

– Очень холодно мне, Серёж, – совсем тихо прошептал Генка, немного успокаиваясь.

Сергей ножом распорол ватник и пропитанную кровью гимнастёрку на спине товарища. Разорвав зубами свой медпакет, начал перематывать, забинтовывать раны на спине.

Генке крупным осколком перебило позвоночник, оставив огромную рваную рану. Выше этой страшной раны из спины торчало ещё несколько мелких осколков. Сергей использовал оба санитарных пакета, свой и Генкин, потом снял с себя ватник и укрыл им раненого.

В воздухе снова противно загудели мины. Разрывы ложились совсем рядом. Сергей осторожно, стараясь не задеть раны, прикрыл собой Генку, пережидая обстрел. Он думал о том, сможет ли один унести тяжелораненого или лучше ползти за санитарами. Решил, что попробует сам донести товарища. Он боялся, что у Генки остаётся слишком мало времени. Помощь была нужна ему срочно.

Но когда миномётный обстрел закончился, Генка уже не дышал.

Поэтому и лежит Сергей сейчас здесь один, без напарника. И мысли у него об одном: постараться серьёзно поквитаться с фашистами. За всех погибших ребят из разведгруппы: Кирпича, Шило, Кошеню, Феликса, Монаха. И за Генку.

Но, несмотря на две очевидные цели: часового и залёгшего фрица, – что-то заставляло Сергея не спешить со стрельбой, а наблюдать дальше. Ему казалось, что раскрывать себя ещё рано. И он не стал стрелять, а решил ждать, хотя сам ещё не понимал чего.

Сергей замер. Вокруг него неспешно потекло время. Он чувствовал это движение времени. Сергей начал думать и вспоминать.

Он вспомнил свой родной сибирский город, где вырос. Откуда ушёл на фронт в сорок первом. Ему казалось, что есть какая-то сильная связь его родного города с этим городом на Волге, который он защищает. В первую очередь эта связь проявлялась в названии. Здесь Сталинград, а там – Сталинск. И представлялся ему Сталинск младшим братом Сталинграда.

Сергею нравилось гордое, крепкое имя родного города. Он помнил и любил и прежние его названия: сначала Кузнецк, потом Ново-Кузнецк. Это были тёплые и родные названия из его детства. И там, дома, многие по привычке продолжали именовать друг друга кузнечанами и новокузнечанами, хотя жили уже в Сталинске.

Родители его отца жили в деревне Казановке. До неё от Новокузнецка-Сталинска было довольно далеко. Но летом, когда отец уходил в отпуск, они часто туда ездили. Как говорил отец, «к старикам». Хотя его дедушка с бабушкой были ещё крепкими и подвижными. И никак их нельзя было называть стариками. Их домик стоял прямо в тайге. Сергей любил эти таёжные места, куда часто с отцом и дедом ходил собирать грибы и ягоды. Дед научил его стрелять из охотничьего ружья. Объяснял ему все хитрости меткой стрельбы.

Отец сбивал кедровые шишки, шелушил их, а Сергей выбирал самые большие и берёг до Нового года. Потом они их развешивали на настоящей большой ёлке. Сидя с ним в лесу на какой-нибудь найденной поляне, отец рассказывал Серёже разные интересные истории. В том числе об их родных местах, о родном Новокузнецке. И Сергея, всегда с замиранием сердца слушавшего эти рассказы, охватывала гордость за родной край, за свой город.

Гордость складывалась у него из самых разных вещей и понятий. Это прежде всего крепкие рабочие люди. Не зря называли их «кузнецкими людьми». Велико было их умение выплавлять из местных руд железо и многое делать из металла. В городе был построен могучий гигант, исполин – Кузнецкий металлургический комбинат. Все его называли просто: КМК. Комбинат обеспечивал всю страну чугуном, сталью и прокатом. В кузнецкую броню был «одет» каждый второй танк на фронте, каждый третий самолёт. Каждый четвёртый снаряд для фронта был изготовлен металлургами КМК.

Старые развалины Кузнецкой крепости – казачьего когда-то острога, раскинувшегося высоко на горе за правым берегом реки Томи, куда он летом часто бегал с друзьями, – вызывали у него восторг. У Сергея захватывало дух от открывающегося с древней крепостной стены и с самих развалин вида на реку Томь, на простирающуюся внизу долину и на высокие холмы вдалеке. Этот вид завораживал его. Он мог подолгу стоять на старой, поросшей травой крепостной стене и смотреть в зелёную лесную даль за рекой. Отсюда, с этой крепости, и начал разрастаться город.

От отца Сергей узнал, что здесь венчался со своей первой женой великий русский писатель Достоевский, которого очень любили и почитали в их семье. И конечно, он был горд, что стих Маяковского о строительстве КМК изучали в школах по всей стране. Дети учили наизусть это стихотворение. А оно было – о его родном городе!

«Я знаю – город будет, я знаю – саду цвесть, когда такие люди в стране советской есть!» – вспомнилась ему концовка этого стихотворения.

«И разрушенный Сталинград тоже – будет. И тоже – будет цвесть! Когда закончится эта битва. Когда мы прогоним фашистов прочь с нашей земли, – подумал Сергей. – Потому что действительно в нашей стране были, есть и всегда будут такие люди, о которых говорил в своих стихах Маяковский». Такие как товарищи-однополчане: Генка, Кирилл Александров – их Монах, Охримчук – Дед, Волга – Иван Волгин – и как сотни и тысячи таких же бойцов, поднявшихся на врага и готовых на жертвенный подвиг во имя Отечества.

Он вспомнил самый первый день войны.

Он с двумя своими закадычными друзьями-однокурсниками собрался купаться на Водную. Все в городе любили это место. Летом тут всегда было много народу, постоянно проходили спортивные соревнования. Там же, на Водной, он прыгал с друзьями с парашютной вышки.

Сергею в начале июня исполнилось восемнадцать. Он оканчивал первый курс Сибирского металлургического института – СМИ – на Рудокопровой улице. Они бегали с друзьями на пары, проносясь мимо памятников Ленину и Сталину, а также монумента Серго Орджоникидзе, имя которого носил их институт.

Это был самый первый большой отраслевой институт в Сибири, настоящий храм науки. Как гордились его родители, когда он поступил в СМИ на технологический факультет! Он и сам был горд и старался учиться хорошо, хотя это было нелегко.

А тогда, 22 июня, они шли купаться по улице и увидели, как возле дома, у открытого на первом этаже окна, в котором был выставлен радиоприёмник, толпится народ.

Вспомнив их первую реакцию на объявление о начале войны, Сергей горько усмехнулся: они втроём тогда сильно обрадовались.

– Вот здорово! Теперь фашистам дадим!

Жалко было только, что они, по всей видимости, не успеют попасть на фронт. Они считали, что фашистов разобьют за две недели, ну, максимум – за месяц. Взбудораженные этой новостью, они вбежали домой к Сергею. Отец сидел на кухне, пил чай. Когда они, запыхавшиеся и радостно-оживлённые, влетели к нему, спросил их:

– Вы чего такие возбуждённые?

– Пап, так война началась с фашистами!

– Успокойтесь, друзья. Это совсем не повод, чтобы так радоваться.

Отец Сергея был на Первой мировой, воевал с немцами.

– Боюсь, эта война будет для нас тяжёлой и продлится долго. Немцы – опытные, наглые и смелые вояки, – сказал он серьёзно. – Многие не вернутся с этой войны…

Тогда слова отца совсем не тронули их.

И вот идёт уже второй год этой страшной войны. И не видно ей ни конца ни края. И мы отступили туда, куда никогда ещё не отступали, ни в одну из войн, бывших до этого, – за Дон, до самой Волги. До Сталинграда.

От долгого лежания начали неприятно затекать ноги. Да и холод от бетонного пола пробирался всё глубже в тело. Сергей лежал, поочерёдно незаметно то напрягая, то расслабляя мышцы, чтобы согреться и избавиться от неприятных ощущений, вызванных долгой неподвижностью. Так в своё время научил его делать старшина Охримчук. И это помогало.

Удивительный всё-таки человек их старшина. Откуда он столько всего знает? И силищи у него на пятерых, и на выдумку горазд. Его вот Флаконом нарёк.

– Фигура у тебя, – обратился к нему тогда Дед, скалясь, – подходящая. Ну просто чистый флакончик.

Так и не понял Сергей, почему старшина ему такое прозвище дал. Ну не похож он ни на какой флакон! И фигура у него как фигура. А как назвал он его Флаконом, так это прозвище и приросло к Сергею. Словно он Флаконом и родился. Он и сам уже забыл, что поначалу этот позывной ему глупым показался. И тут их старшина оказался меток и точен.

Вдруг что-то начало меняться. «Наблюдатель» всё так же оставался неподвижен, но «фриц-часовой», как мысленно их обоих окрестил Сергей, подобрался и вытянулся, почти наполовину высунув башку в каске из траншеи.

«От моей пули эта каска тебя не спасёт», – только подумал Сергей, как в траншее показались фигуры в тёмно-серых шинелях.

«Три офицера и сопровождающие – вот это улов!» – радостно пронеслось в голове Сергея. Сердце застучало, но он дал себе команду успокоиться. Стрелять в возбуждённом состоянии нельзя.

Один из офицеров начал что-то спрашивать у часового. Сергей заметил, как почтительно остальные склонились перед этим офицером.

«Вот он! Самый главный у них, командир», – отметил Сергей.

Мысль заработала лихорадочно: «Убираю командира, потом остальных двух офицеров. Рискну сегодня три раза выстрелить. И – в отход». Не давал покоя только неподвижный «наблюдатель». Вдруг всё-таки снайпер.

Решение пришло мгновенно: «Сначала – командир, потом “наблюдатель-снайпер”, потом – остальные офицеры. Если удастся».

«Командир» взял услужливо переданный ему другим офицером бинокль и стал смотреть через него в сторону наших позиций. Прижав бинокль к глазам, он медленно переводил его, всё ближе поворачиваясь к укрытию Сергея. Флакон осторожно, стараясь не делать лишних движений, прицелился и терпеливо ждал. Когда офицер уже полностью развернулся в его сторону, он аккуратно взял на мушку округлый поблёскивающий окуляр бинокля и плавно спустил курок.

Он уже не смотрел на «командира», каким-то глубоким чутьём зная, что попал тому через бинокль точно в глаз. Только отметив едва заметное движение «наблюдателя», Сергей быстро перевёл прицел на него, выцелил грудь и снова нажал курок. Успел заметить, как немец дёрнулся от вошедшего в тело свинца, не успев повернуть в сторону Сергея вывалившуюся из рук снайперскую винтовку.

«Всё-таки это был снайпер!» – мелькнула радостная мысль.

Здесь также не было никаких сомнений: Сергей попал точно, и этот выстрел для немецкого снайпера стал смертельным.

«Теперь уходить!»

Резко повернув, перезаряжая, ствол своей винтовки к офицерам, Сергей от удивления чуть не присвистнул. Оставшиеся офицеры и не думали прятаться! Один стоял, подхватив убитого командира. Другой растерянно озирался. Остальные тоже оставались на месте.

«Да что это за немцы такие необстрелянные? Откуда они тут? Нельзя упускать такой шанс!» – молнией сверкнуло в голове у Сергея. И он, действуя методично, как на стрельбище, сначала пустил пулю в голову озирающемуся офицеру – успел увидеть, что попал тому в горло. Другую пулю положил прямо в лоб державшему командира. Один из «свиты», видимо, более обстрелянный, чем остальные, упал, закрыв собой офицера. Потащил его в сторону. Сергей всадил ему пулю в бок. По тому, как замер, дёрнувшись, немец, сразу понял: попал хорошо. Остальные запоздало попадали, но с его позиции оставались видны.

«Ну вот. Уже три пули в себя выпустил: третью, четвёртую и пятую», – пронеслось у него в голове.

«Ну и пусть! – азартно ответил сам себе. – Зато с собой этих гадов побольше заберу».

И Сергей начал расстреливать попадавших на дно траншеи немцев. Сначала уложил «часового», потом ещё кого-то и ещё…

В воздухе протяжно завыли мины. Отбойным молотком глухо застучал по остаткам стены, где прятался Сергей, крупнокалиберный пулемёт.

Сергея резко, словно кувалдой, ударило в плечо, потом в кисть и ключицу. Руки перестали слушаться, винтовка вывалилась из них. Потом сильно ударило в грудь и по ногам. Голова закружилась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Потом всё потемнело. И сквозь эту наползающую на сознание тёмную, беспросветную пелену, через шум летящих прямо на него мин Сергей успел зло и одновременно торжествующе подумать: «Это не вы, гады, меня убили! Это я сам! Сам так решил!»