Кирилл Александров тихо, чуть прикрыв глаза, шёпотом читал Господню молитву:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго. Яко Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Перед этим боем ему захотелось прочесть не ту, которую он обычно читал, а именно эту короткую молитву. Много раз уже им повторенная, она всякий раз в его устах сама наполнялась новым высшим смыслом. Она наполняла этим смыслом и его самого.

И именно сейчас, в окопе, в «Отче наш» открылась Кириллу вся цельность и единство того, что требует исключительной сосредоточенности, всей концентрации сил и всецелой устремлённости души человека, обращающегося к Богу.

«На войне молитва, видать, сразу устремляется в небо», – подумал Кирилл, когда понял, что как Сам Бог есть высочайшая Простота, Единство, свободное от всякой сложности и разделённости, так и слово Его в данной Им молитве непременно становилось цельным, единым, всеохватывающим. Как и Сам Иисус был един с Отцом Своим, Господом. Как и всё едино в этом мире. И он, Кирилл, един с миром этим.

Как только он это понял, так сразу страх, беспокоивший его, испарился и отвязался от него.

Сначала он услышал устрашающий грохот, лязг и рёв моторов. Потом показались танки, за которыми, пригибаясь, бежали тёмные фигурки немцев. Все ждали, подпуская врагов поближе. Когда немцы подошли достаточно близко, все начали стрелять. И Кирилл тоже. Через какое-то время он заметил, что ближайший к ним немецкий танк остановился и прямой наводкой ведёт через их окопы обстрел по дому. Танк был далеко от Кирилла – гранту не добросить. Но в его сторону от окопа уходило несколько ходов сообщения. И Кирилл решился: «Подберусь к танку поближе и уничтожу его». Схватив гранату из тех нескольких, что были выложены здесь старшиной, он скользнул в один из ходов и устремился к танку.

Монах был уже метрах в двадцати от танка, подползая к нему по ходу сообщения, как вдруг эта махина, взревев, двинулась вперёд. Расстояние быстро сокращалось. Кирилл вжался в дно узкого хода, пропуская танк над собой. Ревущая громадина, обдав его горячим воздухом и осыпав землёй, пронеслась мимо. Кирилл вскочил и, размахнувшись, закинул сзади на танк гранату. Как ему показалось, она упала прямо на крышу моторного отделения. Одновременно по нему – в ногу, кисть и плечо – ударили пули. Разворачиваясь и падая, он ощутил на себе всю силу прогремевшего взрыва. Подбитый им танк оглушительно взорвался, самого Кирилла взрывной волной подняло в воздух, крутануло, сильно стукнуло лицом и грудью о твёрдую землю и швырнуло в сторону. Ударило осколками. Резкой вспышкой боли обожгло с левой стороны. И он, теряя сознание, провалился в летящую ему навстречу тьму.

Очнулся от далёкого шума, который тарахтел и медленно, отдаваясь в голове рваной болью, наползал на него. Кирилл почувствовал, что сильно замёрз, огляделся и понял, что уже довольно долго, полузасыпанный холодной землёй, лежит здесь, на дне не очень глубокого окопчика. Он пошевелился, попробовал приподняться и вскрикнул от пронзившей его боли. Болела вся левая половина тела. Пробитая в трёх местах пулями и задетая осколком левая рука бессильно лежала и почти не подчинялась ему. Так же плохо было и с левой ногой.

– Слава Богу, жив пока, – вслух сказал Кирилл.

Страха не было. Он был рад.

«Мы должны быть рады и счастливы, – говорил ему когда-то отец, – что мы родились и живём, что мы посетили сей мир “в его минуты роковые”».

Он вспомнил отца.

Сильного, спокойного, мудрого. Очень хотел вспомнить свою маму, но не смог. Она перешла в мир иной, когда Кирилл был совсем ещё маленьким. Мама ушла, оставив его отцу светлую память о ней и глухую, тихую печаль. А Кириллу она оставила только смутное воспоминание о чём-то лёгком, воздушном, прозрачном, нежном и неуловимом.

Отец никого больше не полюбил. Так они вдвоём и прожили эту жизнь.

«Где ты, отец? Видишь ли меня? – мысленно спросил Кирилл. – Папа, папочка…»

Вдруг сильно, как в детстве, захотелось, чтобы отец пришёл к нему, поднял своими сильными руками и унёс отсюда. Как тогда, когда Кирилл, семилетний, свалился с велосипеда в овраг, сильно ободрал руку и повредил опять же – левую ногу. Отец нёс его потом на руках, крепко прижимая к груди, и Кирилл чувствовал, как тревожно стучит его сердце.

Отец ушёл к маме перед самым началом войны, весной сорок первого года.

«Хорошо, что он не застал войну», – подумал Кирилл.

В трудные предвоенные годы, да и вообще в то время его отец считал «минутами роковыми» всё то, что происходило в стране после революции.

Не знал он, что роковые минуты, дни и годы у нашей родины ещё впереди.

А тогда в их ленинградской коммунальной квартире, в условиях чрезвычайно трудных социальных перемен и ломок, его отец старался вложить в сына понимание всех непререкаемых для него самого основных ценностей: веры в Бога, достоинства личности, которая созидает свой духовный мир.

Отец Кирилла был священнослужителем. Он принял священнический сан через год после смерти жены.

Когда Кирилл спросил отца, почему тот решил стать священником, отец рассказал ему, что однажды в Евангелии его поразили слова Христа: «Жатвы много, а делателей мало». Поначалу он даже не мог в это поверить. Неужели у Господа может быть мало делателей?

– И открылось мне тогда, сын, – говорил отец, – что велика человеческая ответственность: Бог нуждается в людях. И первый делатель, на которого смотрит Господь, если ты искренне молишься, – это ты сам! Не молись только о том, чтобы Господь послал других, – иди сам. Как сказал пророк Исаия: «Вот он я, смотри, Господи. Пошли меня». А как ещё можно просветить верой народ наш – такой огромный и такой потерянный после всего, что произошло с ним в многострадальной стране нашей? Мы должны пребывать в служении Богу, чтобы «все человеки спаслись». В этом моё убеждение, и в этом я вижу своё призвание.

Отец его осознанно надел рясу в очень непростое время, когда вера подвергалась осуждению со стороны государства, когда люди боялись даже упоминать в анкете родственника-священника. Со временем понял Кирилл, насколько это был смелый поступок.

Отец пытался объяснить сыну законы общежития, которые позволяли разным людям быть одухотворёнными одной идеей – сохранить Русь. Этой идеей совместного, родового, семейного да и просто человеческого совыживания.

Его отец считал, что текущее время – в переломном, страшном двадцатом веке – точно такое же, как и в роковом, погромном тринадцатом веке, и как в Смутное время, и как в другие времена лихолетий на Руси.

Незадолго перед смертью отец, лёжа больной на своей койке, сказал:

– Сейчас, сын, когда наша Родина, мы все и наше будущее обретаются в таких трудностях, испытаниях, каждый духовно мыслящий человек должен видеть в этом призыв Божий. Каждый может внести свою лепту: инок – молитвой, воин – ратным трудом, поэт – стихами, рабочий – руками, учёный – мыслями. Каждый – на своём месте. Всяк – на своём рубеже.

Отец замолчал, долго и пристально глядел в глаза Кириллу, словно силился понять: правильно ли доходит до сына смысл сказанного им. Взяв Кирилла за руку, он продолжил, не переставая смотреть ему в глаза:

– Кто больше отдаёт, тот больше и получит. Но с того и больше спросится. Поэтому, сын, ощущай и понимай, с одной стороны, всю суетность и кратковременность земной жизни, но, с другой стороны, от жизни земной не бегай! Участвуй в ней. А сохранить в себе духовную цельность и собранность пусть помогает тебе молитва. Не забывай молиться. Так Небесная наша Отчизна станет тебе ближе и роднее уже здесь, на земле.

Отец отпустил его руку, тяжело вздохнул, прикрыл глаза. Полежал немного, переводя дыхание. После слабым голосом, но твёрдо произнёс:

– А если будешь искренне молиться, то и душа твоя привыкнет, чтобы ты от норм нравственной жизни не отклонялся, и всегда она, душа, проследит за чистотой твоей совести перед Богом и всеми людьми. Именно так ты и должен понимать призыв Христа: «Пусть просветится свет ваш пред людьми.» Верю, сын, никогда не погаснет этот свет. Чтобы там ни бушевало, какие бы ни происходили исторические катастрофы на земле нашей, как бы ни застилал всё вокруг полный мрак – свет снова воссияет. Как загорался он всегда. Ведь сказал нам Иоанн Богослов: «Свет во тьме светит, и тьма не объяла его.»

Сильно переживал отец, что в те годы в нашей стране очень мало осталось христиан. Политика Советского государства была направлена на полное вытеснение веры и искоренение христианства. В 1937 году огромное количество верующих людей, тех, кто не отказывался от своих убеждений даже под угрозой смерти, расстреляли или отправили в тюрьмы и лагеря. Служители Церкви подверглись жестоким репрессиям.

Когда начались массовые аресты священников, отец ждал, что придут и за ним. Но Бог миловал. Пронёс эту чашу мимо.

Отец понимал, что задача по абсолютной ликвидации Церкви в Советском Союзе была уже на этапе своего завершения. Может, из-за горького осознания этого и не выдержало его большое доброе сердце.

Хотя отец никогда не ругал власть, считал, что всё, что происходит с нами, – «от Бога, Им послано нам во утешение или во испытание». Но Кирилл также знал, что отец не был согласен с утверждением: «Всяка душа властем предержащим да повинуется: несть бо власть аще не от Бога».

Он говорил Кириллу:

– Родина не в них, Родина – в тебе.

И добавлял тихо:

– И Господь пусть пребудет в тебе. И с тобой… Как бы ни было трудно, всегда оставайся верным Богу.

Несмотря на все гонения на Церковь тех лет, в предвоенное время появились послабления верующим. Храмы начали заполняться народом. Массовые аресты церковнослужителей прекратились.

Даже по советским фильмам той поры было заметно, как меняется отношение к религии. Александр Невский на экране прощался с павшим бойцом по русскому христианскому обычаю – преклонив одно колено и сняв шлем. В фильме «Суворов» главный герой говорил: «Помилуй, Бог». А в «Богдане Хмельницком» поп Гаврила был уже не смешной, жадный и жалкий, как обычно изображали раньше, а очень симпатичный. За поясом у него с одной стороны был крест, а с другой – пистолет.

А после того как в 1941 году, в день поминовения всех русских святых, 22 июня, пришло известие о начале войны, объединились все. И верующие, и неверующие стали делать одно общее дело – спасать Родину от фашистских захватчиков. Мужчины-христиане пошли воевать, а женщины-христианки трудились на производстве, обеспечивая фронт всем необходимым.

Даже Сталин в первый раз обратился по радио к народу по-христиански: «Братья и сёстры!»

В первый день войны Патриарший местоблюститель митрополит Сергий благословил верующих на оборону Отечества. Послание зачитывалось в храмах Ленинграда, и люди уходили на фронт как на священный подвиг, имея благословение церкви.

Церковь призывала к защите Родины. Кирилл помнил, как батюшка их Князь-Владимирского собора в первые дни войны обращался к прихожанам:

– Не первый раз русскому народу приходится выдерживать такие испытания. С Божией помощью он и на сей раз развеет в прах фашистскую вражескую силу. В это тяжёлое время всякая военная служба есть обязанность для христиан на общих основаниях со всеми гражданами страны. Наступило время нам, верующим в Господа Иисуса Христа, явить на деле любовь нашу к Родине. Многие братья и сёстры будут призваны на защиту нашей страны. Пусть каждый исполнит свой долг перед Богом и перед народом в эти суровые дни! Любимая Родина должна остаться свободной! Извергу Гитлеру и фашизму не удастся омрачить яркий свет учения Христа! Православная наша церковь всегда разделяла судьбу народа. Не оставит она его и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

Кирилл считал, что борьба государства с верой в Бога и фашизм суть одно дело рук беса – врага рода человеческого – в его горячем желании уничтожить жизнь, истребить истину. С жестокой силой столкнулся русский народ, но в скорбях этих пробудился он духом и поднялся всем миром против этого зла. Мучения от страшной фашисткой агрессии словно огнём опалили русскую душу, страданьем выжигая из неё всю скверну, весь скопившийся сор.

Войны начинаются одними людьми, а заканчиваются другими. Дай Бог, чтобы мы были теми, кто завершит это озлобление.

Полгода назад до глубины души потрясло Кирилла стихотворение Константина Симонова «Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…», которое было напечатано во фронтовой газете.

В его строках усталые русские женщины, утирая «украдкою» слёзы, провожали бойцов Красной армии и шептали им вслед: «Господь вас спаси!», а прадеды, «всем миром сойдясь», молились «за в Бога не верящих внуков своих…»

Прочитав эти строки в первый раз, он не смог удержать слёз.

Лёжа на холодной сталинградской земле, Кирилл вспомнил, как он обронил, когда выбегал к окопу из их окружённого дома, свою книжицу – Евангелие. Хотел переложить поближе к сердцу, да выскользнула она из рук.

Он поморщился от этого, как от боли. Евангелие упало на кучу мусора под полуобвалившейся лестницей, некоторые листы выпали из переплёта. Поднять уже не было времени.

«Вернусь в дом, обязательно соберу», – решил он.

Но тут же подумал: «А не вернусь – ничего. Может, кто из бойцов подымет, листочки соберёт, читать станет – и душой согреется.»

Неясный шум нарастал.

Кирилл решил, что надо ползти к дому, к своим. Он с трудом перевернулся на спину. Пошарил здоровой рукой в кармане шинели, нащупал горсть сырого пшена. Кто-то из новых бойцов их штурмовой группы, кажется, их поэт, Лёша Безбородов, угостил его недавно.

«Где-то нашли целый кулёк этих зёрен, – улыбнулся Кирилл, – и грызут их, как семечки.»

Он выгреб все из кармана, поднёс горсть к распухшим, разбитым в кровь губам. Неловко высыпал себе в рот совсем немного. Остальные зёрнышки просыпались из ладони на землю. Пожевал, задумчиво глядя в раскинувшееся над ним, расплывающееся тусклыми медно-серыми отсветами небо.

«Небо как будто масляными красками на холсте нарисовано. Красивое, безмятежное, спокойное и нереальное, – подумалось ему, – течёт себе потихоньку над нами. Словно и нет никакой войны под ним, на земле».

Он развернулся и медленно пополз к дому. Когда отполз где-то метров пятнадцать, наткнулся на нашего бойца, убитого осколком в голову. Рука мёртвого сжимала ручку скреплённых в связку гранат. Кирилл решил её забрать. Он немного приподнялся над убитым, чтобы осторожно разжать застывшие и окоченевшие уже пальцы, сжимавшие ручку, и понял, что слышимый им постоянный шум исходит, оказывается, от медленно двигающихся в сторону дома немецких танков.

Зажав в здоровой руке связку гранат, Кирилл развернулся и пополз навстречу вражеским танкам.

По танкам из дома открыли огонь, они стали отвечать. Принялись стрелять немцы, бегущие за танками.

Завязался бой.

А Кирилл всё полз и удивлялся спокойной, упорной сосредоточенности, охватившей его.

Ни тревоги, ни трепета он не испытывал. Ползти было тяжело, он сильно ослабел и понимал, что добросить до танка тяжёлую связку гранат он не сможет. Просто не хватит сил.

«Значит, надо подползти со связкой совсем вплотную к танку», – отчётливо осознал он.

Осознал и решился. Уже второй раз за сегодня.

Бой шёл где-то высоко над ним, а он всё полз и полз. Когда до ревущего огромного немецкого танка оставалось совсем немного, ему вспомнился монах Пересвет: «Так вот как это, значит, совсем без защиты приблизиться к врагу и нанести ему разящий удар. Так ушёл он, так уйду и я. Уйду, но не погибну. Как не погиб и он. Созданная душа – бессмертна. Только бы была жива Родина. Только бы она спаслась и была свободной…»

И, прежде чем упасть в раскрывающуюся перед ним вечность, он поднял глаза к небу и мысленно поблагодарил Его: «Спасибо Тебе, что даришь мне это испытание. Воистину нет выше любви, чем отдать свою жизнь за братьев…»