В начале октября сорок второго года сражение в Сталинграде приняло затяжной характер. Фронт обороны 62-й армии растянулся в длину более чем на двадцать пять километров и в ширину – от двухсот метров до трёх километров. Немцы заняли часть районов города к югу от Царицы и до посёлка Купоросное, а на севере вышли к вершине Мамаева кургана. Таким образом, они стали просматривать и свободно простреливать почти всю территорию, которую удерживали наши, а главное – переправы через Волгу.

Иван понимал, как тяжело приходится всем, кто работает и воюет на переправах.

«Как там Саня?» – думал он, когда со стороны Волги доносился шум разрывов.

Передвижение вдоль линии фронта, вся эвакуация раненых, пополнение и снабжение войск 62-й армии осуществлялись теперь только по ночам, да и то почти всегда под огнём противника. Людей в боевых порядках 62-й армии катастрофически не хватало, а рассчитывать на значительные подкрепления от штаба фронта тоже не приходилось. Пополнение прибывало, но в последние дни очень скудное.

Несмотря на то что очередная попытка овладеть Сталинградом провалилась, немецкое командование готовило новый генеральный штурм. Под Сталинград стягивались крупные силы врага из резерва: более двухсот тысяч солдат, около девяноста артиллерийских дивизионов, сорок специально подготовленных сапёрных батальонов.

Четырнадцатого октября сорок второго Гитлер подписал оперативный приказ № 1 об итогах летне-осенней кампании 1942 года и о подготовке к зиме. Русской зиме в этом приказе уделялось особое внимание. В нём говорилось: «Эту вторую русскую зиму мы встретим более тщательно и своевременно подготовленными…» Среди прочего в тексте этого документа Гитлер хвастливо и самонадеянно указывал на то, что «сами русские в ходе последних боёв были серьёзно ослаблены и не смогут зимой 1942/1943 года располагать столь большими силами, которые имелись у них в прошлую зиму. Тем не менее эта зима может оказаться столь же суровой и тяжёлой…» В последнем он угадал. Зима 1942/1943 года действительно оказалась суровой и тяжёлой для захватчиков.

На этот день, 14 октября, германское командование назначило новый срок для захвата Сталинграда. Начался третий, страшнейший по своим масштабам, штурм города. Той малой его части, которая оставалась ещё не захваченной.

В 5:30 немецкие артиллерийские и миномётные батареи открыли огонь. Артподготовка продолжалась больше двух часов. Чёрной тучей по небу шли немецкие бомбардировщики. Сотни самолётов 4-го воздушного флота люфтваффе с рёвом пикировали на наши позиции, сбрасывая бомбы и строча из пулемётов.

С утра было очень солнечно. На небе – ни единого облачка. А днём весь город заволокло дымом и чадом от многочисленных разрывов, да так, что солнца не стало видно. Рушились стены зданий, заводских цехов, взрывались минные поля, в клубах пыли над землёй взлетали струи пламени.

Немецкие пехотные и танковые дивизии перешли в наступление, нанося главный удар в общем направлении на рабочий посёлок Сталинградского тракторного завода и завода «Баррикады».

С начала третьего штурма города шли четвёртые сутки напряжённых боёв. Сегодня Иван опять почти не спал. От усталости все его движения стали прерывистыми, почти дёргаными, а мыслил он уже «механически», словно вместо головы у него был пустой солдатский котелок. Ему постоянно казалось, что если он где-нибудь нечаянно задремлет на позиции, то непременно вражеская пуля или немец найдут его.

Иван вспомнил, как в начале лета на многодневном пешем марше он и другие бойцы прямо на ходу засыпали. Как качалась перед глазами полоска просёлочной дороги, сворачиваясь тонкой линией куда-то за горизонт. И вот полоска эта из серой становится зелёной, расплывается в глазах. И он, заснувший, но продолжающий идти, сходит с дороги, идёт по обочине и просыпается, только если кто-нибудь из бойцов толкнёт его в спину или сам он, запинаясь о кочки, не свалится в стороне от дороги. Тогда он, очнувшись, смеялся и недоумевал: как так – заснул на ходу? Шлёпал себя по щекам, тёр уши, приседал. И шёл дальше, подталкивая таких же бойцов, засыпающих от навалившейся непомерной усталости.

Но это тогда, на марше. Где нет противника и его атак. Где смерть ещё относительно далеко. А здесь… Как можно заснуть посреди такой опасности? Выходило, что можно. Устроен так человек.

В первый день немецкого штурма сразу по всем их линиям прервалась связь. Батальоны и роты оказались отрезанными друг от друга. Что, где осталось от рот и подразделений – никто точно не знал. Каждое подразделение отбивалось, отстреливалось на своём участке. К середине дня местность вокруг сильно изменилась. Ротные блиндажи и землянки были обрушены. Груды шлака на свалке, куда упирались в тупике их окопы с разветвлённой сетью ходов сообщений, были перепаханы и разровнены. На соседних участках полыхали пожары. Горел в отдалении и посёлок тракторного завода. По левой стороне оврага шли фашистские танки, ведя огонь из пушек и пулемётов. Они стремились вклиниться в стык полков. За танками двигалась пехота.

Вследствие быстрого прорыва превосходящих по силе немецких подразделений приходилось отступать.

Паники в их роте не было, но какое-то время здесь царил «боевой беспорядок». Отступая, они закрепились в прочном пятиэтажном здании, расположенном на самой окраине рабочего посёлка Сталинградского тракторного завода. В этом здании с массивными стенами ранее располагался штаб стрелкового полка, командные пункты сводного батальона, а в подвале был медицинский приёмный пункт.

Немцы, устремившись к тракторному заводу, обошли здание с двух сторон. Так Иван вместе со своим отделением и всей соседней ротой оказался в этом доме в окружении.

Все окна и дверные проёмы на всех этажах были выбиты, обгоревшая крыша обвалилась, но для обороны можно было использовать первый и второй этажи, а также подвальное помещение. К тому же вокруг дома были устроены окопы, где и залегли бойцы в круговой обороне. Впереди среди развалин разместилась наша миномётная батарея, полукругом устроились бойцы противотанковой роты.

– Воевать можно, – грузно падая в окоп рядом с Иваном, прогудел Охримчук. – Позиция хорошая. Только фрицев чего-то много на нас прёт.

Он принялся деловито рассовывать гранаты по устроенным кем-то углублениям-полочкам, оказавшимся в окопе. С другого бока, прикрыв глаза, тихо и быстро шептал молитву «Отче наш» Александров.

В самом начале боя сунувшиеся на их край немцы – более десятка танков и около двух сотен автоматчиков – пытались взять их в некое подобие полукольца и рассеять, прижав к дому. Наши бойцы, дав немцам подойти поближе, встретили их слаженным залпом. В танки полетели гранаты и бутылки с зажигательной смесью. На подходе к дому задымились, дёрнувшись на ходу и уткнувшись дулом в сторону, несколько подбитых танков. В одном, видимо, рванул боекомплект – и оглушительный взрыв, сопровождаемый потоком устремившегося вверх огня, сорвал с танка башню.

Иван, высовываясь из окопа, посылал из автомата короткие очереди в маячившие впереди серые фигуры, окутанные дымом от горящих танков. Стрелял прицельно очередями, пока все эти фигуры не залегли. Рядом с ним тихо матерился Дед, подолгу выцеливая перед каждым выстрелом и снова перезаряжая винтовку. После каждого попадания он зло щурился и приговаривал:

– Так-то!

Когда пуля не достигала цели, он сплёвывал и выдавал на выдохе:

– От бл…дина…

Монаха рядом не было. Иван успел заметить, как тот, прихватив с полочки у старшины гранату, устремился в сторону, на левый фланг.

Получив такой серьёзный и неожиданный отпор, гитлеровцы залегли. Потом попятились. Отойдя, они начали обстреливать здание и позиции перед ним из орудий и пулемётов. Пришлось тем, кто оставался в окопах перед домом, отходить в дом, чтобы спрятаться в его подвалах от летящих снарядов.

Отползая во время обстрела вместе со старшиной к дому, они наткнулись на лежавшего, скрючившегося и державшегося за бок «поэта» Лёшку Безбородова. Его пальцы, зажимающие рану, были в крови. Лицо у Лёшки побелело. Подхватив его с двух сторон, они осторожно поволокли его в дом, в укрытие.

Весь подвал под первым этажом был переполнен ранеными. Он представлял собой один сплошной медицинский приёмный пункт. Раненые лежали, сидели, некоторые метались из стороны в сторону и громко кричали. Отовсюду, из всех углов доносились оханья, стоны, приглушенные всхлипы. Многие настойчиво просили воды.

Между ранеными сновали санитары. Они перевязывали, устраивали их поудобнее, иных переносили, поили и просто старались приободрить и утешить.

После каждого попадания в дом мины или снаряда стены его вздрагивали, сотрясался пол, а с потолка сыпалось пыльное крошево и падали куски штукатурки. В подвал постоянно приносили новых раненых – бойцов с первого и второго этажей. Кого-то из них ранило раньше, при штурме, кого-то зацепило осколками уже при обстреле.

Дед гладил Лёшку по голове, утешал его:

– Ничего, терпи, Борода. Сейчас тебя сестрички перевяжут, полегче будет. А ночью, дай Бог, прорвёмся. На переправу тебя снесём. Подлечишься в госпитале – и опять к нам, в штурмовую группу. Стихов новых много напишешь. Бородой будешь. Позывной я тебе уже придумал.

И, видя, как морщится готовый расплакаться Лёшка, приговаривал:

– Ты терпи, терпи, родной.

Лёшка, весь бледный, разомкнул такие же, как его щёки, побелевшие губы и, стараясь улыбнуться, ответил:

– Спасибо, Дед. Я-то терплю, терплю… – И совсем тихо добавил: – Мне себя совсем не жалко. Маму только жалко. Как она будет? Нельзя ей одной, без меня.

Когда они передали Лёшку санитарам, в подвал спустился один из командиров с батальонного КП. На его воротнике тускло поблёскивала капитанская шпала. Лицо у него было серого цвета. На голове – грязная повязка, которую он постоянно непроизвольно и нервно поправлял. Пыльная гимнастёрка под накинутой на плечи шинелью была изодрана с левого бока и висела клоками, за которыми проглядывали серые бинты повязки. Поверх распоротого рукава, от кисти до локтя, его левая рука тоже была перевязана.

Оглядев со ступенек всех усталым взглядом, капитан, повышая голос и перекрикивая неожиданно густым басом весь царивший в подвале шум и гомон, пророкотал:

– Всем бойцам, кто может держать оружие, подняться на первый и второй этажи и занять оборону!

Иван с Дедом поднялись на второй этаж и заняли позицию рядом с обложенным кирпичами окном. До них здесь, видимо, были бойцы, которых унесли отсюда после ранения. На полу рядом с окном была кровь. Из вооружения – противотанковое ружьё с двумя патронами к нему, ручной пулемёт с одним запасным дисковым магазином да две гранаты.

– Негусто с боеприпасами. Экономить придётся, – протянул Охримчук. – А от за «Дегтярь»[12] спасибо! Хорошая машинка.

Он, как тростинкой, помахал в воздухе пулемётом, потом приладил его к сооружённой здесь амбразуре.

Закончив обстрел, фашисты, чувствуя, что оборона дома ослабла, ринулись в проломы внутри здания и на лестницы.

Охримчук дал сверху длинную очередь по цепи немцев, набегающих к зданию с их стороны. Немцы залегли. Потом вскочили и бросились к дому. Многие так и остались лежать.

Внутри, внизу и в левом крыле здания, уже шёл бой за комнаты и этажи. Немцы заняли часть первого этажа. Наши выбивали их оттуда гранатами. Начались сшибки в рукопашных.

Отложив в сторону пулемёт, крепко ругаясь, Охримчук ринулся к лестнице. В одной руке он держал снятый со спины автомат, в другой – сапёрную лопатку. Иван устремился за ним. Но свою сапёрную лопатку он заткнул рукояткой за пояс. Лезвие прикрывало грудь и сердце – хоть какая-то защита. В правой руке Иван сжимал трофейный «вальтер», в левой держал гранату.

На тесном лестничном пролёте перед первым этажом уже была свалка. Четверо немцев лезли на второй этаж. Старшина, бросившийся на них сверху, в самую гущу, прорубался сквозь немцев, орудуя лопаткой и стреляя в упор. Его со спины обхватил рослый фриц-пехотинец. Неистово что-то вопя, упёршись спиной в простенок, немец душил Николая, перехватив двумя руками свой карабин. Иван, подбежав к ним вплотную и уперев в бок немца дуло «вальтера», два раза выстрелил. Потом, слыша приближающийся к ним топот, повернулся и всадил сверху ещё три пули в появившиеся внизу на лестнице тёмные фигуры. Крича и извергая лающие ругательства, немецкие пехотинцы покатились по лестнице. Немец, державший Николая, обмяк, опустив руки, и грузно осел вдоль простенка. Охримчук бросился вперёд, на первый этаж. Он перемахивал через упавших, добивая на бегу раненных на лестнице немцев.

Вместе с другими бойцами они прорывались сквозь коридоры и комнаты первого этажа, выбивая оттуда фашистов. Несколько раз Ивана, хоть и по касательной, но ощутимо, толкнуло в грудь лезвием сапёрной лопатки. В голове успело промелькнуть: «Не зря, ох не зря я так её приладил».

В некоторых комнатах пол был просто завален мёртвыми телами. Иван уже расстрелял все патроны «вальтера». В последней стычке он просто с силой швырнул пистолет в лицо выбегающего на него из-за срезанного разрывом угла немца. Тот резко отпрянул, крикнув что-то бегущим за ним пехотинцам. Видимо, приняв летящий в него «вальтер» за гранату, он залёг. Эта заминка позволила Ивану отскочить и метнуть за угол настоящую гранату. Трёх нападавших накрыло взрывом.

Немцев из здания выбили общими усилиями. В обороне дома участвовали все: бойцы и командиры, связисты и хозяйственники, легкораненые бойцы. Отступив, фашисты продолжили обстреливать здание. Несколько этажей и отсеков огромного здания горело. Сильный пожар начался из-за того, что один из снарядов угодил в ящик, где были бутылки с зажигательной смесью.

Раненых складывали уже не только в подвале, но и на первом этаже, под лестницами. Они стонали, просили пить. Некоторые метались в горячке. Многим надо было срочно делать перевязки. Раненые были и среди санитаров. У них не хватало сил, чтобы всех напоить и перевязать. А в моменты напряжённых перестрелок никто из бойцов не мог покинуть свои позиции. Лишь когда наступило короткое затишье, они стали помогать медикам. Повсюду затрещала ткань: уцелевшие бойцы рвали свои нижние рубашки и делали перевязки раненым. Бинты кончились.

Иван с Дедом вернулись на свою прежнюю позицию на втором этаже. Через час к дому подошла группа из четырёх немецких танков, поддерживаемых пехотой. Танки открыли по дому огонь.

Иван старательно выцеливал ближайший к нему танк.

«Всего два патрона, – стучало в его голове, – нельзя мазать…»

Он плавно, стараясь не торопиться, нажал на спуск. Приподнялся, чуть высунувшись в окно.

«Проклятье!»

Танк продолжал уверенно ползти вперёд, стреляя по дому.

«Всё-таки промазал.»

Загнав последний патрон в ПТР, Иван чуть ниже сместил прицел, метясь под башню танка, и начал медленно считать до пятидесяти пяти. Танк как раз, маневрируя, чуть повернулся к его окну правым бортом. Иван, успокаиваясь и пытаясь унять дрожь в руках, торопливо досчитал и надавил тугой курок.

Танк дёрнулся и остановился, из-под башни потянулась тёмная струйка дыма.

– Ура-а-а! – завопил от радости Иван.

– От молодец, – отозвался лежавший рядом Николай.

Из машины начали выскакивать танкисты. Все они угодили под короткие, прицельные пулемётные очереди старшины.

Иван видел, что два крайних танка тоже дымят. Немецкая пехота, отстреливаясь, пятилась. Последний оставшийся танк замедлился, но продолжал подползать к дому. Переваливая через окопы перед зданием, танк расстреливал первый этаж. Один из снарядов разметал в стороны укрепившийся на первом этаже пулемётный расчёт. Башня танка медленно поворачивалась в сторону другой нашей огневой точки. Оттуда по нему совершенно бесполезно, не причиняя никакого вреда, лупили из пулемёта.

Иван измерил взглядом расстояние от танка до дома. Вдруг сквозь чёрный дым он заметил в неглубокой воронке знакомую фигуру в серой шинели. Это был Кирилл!

– Смотри! Там Монах! – выдохнул старшина, указывая на Александрова.

Кирилл был тяжело ранен. Но он полз в сторону немецкого танка. Его левая рука волочилась вдоль тела, выглядывая из-под изодранного рукава шинели. Левую ногу, торчавшую в сторону неестественно прямо, он с трудом подволакивал. Сжимая в здоровой руке связку противотанковых гранат, Кирилл упрямо продолжал ползти навстречу громыхающей бронированной громадине. Из танка, видимо, его не замечали.

Иван лихорадочно зашарил вокруг. Гранат не осталось, да и не добросить. Хоть бы один патрон для ПТР!

Николай, встав в полный рост в оконном проёме, в отчаянии выпустил по танку весь остаток пулемётного диска. Надрывая голос, он кричал:

– Кирюха! Куда же ты?! Ползи назад! В дом!

Отбросив пулемёт в сторону, он устремился было к лестнице.

В этот момент прогремел взрыв. За ним сразу ещё один – Кирилл подполз со связкой гранат к немецкому танку и лёг под его гусеницы.