Их рота и вся дивизия понесли огромные потери. Мало кто остался из тех бойцов, с кем они отступали от Дона к Сталинграду. Многие выбыли по ранению. Остатки отделений были доукомплектованы из числа пополнений, но людей не хватало. Дивизия называлась дивизией, батальон – батальоном, рота – ротой, но по количеству боеспособных солдат они уже не могли таковыми считаться.

Второй штурм Сталинграда, начавшийся ещё 27 сентября, поглощал, перемалывал роты и батальоны защитников города. Многие из тех, кто переправлялся на правый берег, ступали на сталинградскую землю только для того, чтобы в этот же день в неё лечь.

Но и враг нёс серьёзные потери. На западных окраинах города разрастались широкими полянами с крестами кладбища убитых немецких солдат и офицеров. Ещё больше убитых врагов оставалось на передовых позициях. Хоронить их не успевали, а зачастую просто не могли. Запах гари и дыма на разрушенных улицах города смешивался с тяжёлым, проникающим всюду запахом разлагающихся человеческих тел.

Возвращаясь в свою часть, Иван сильно волновался: «Как ребята? Целы? Живы ли?»

От сердца отлегло, когда он увидел сидящего в окопе Николая Охримчука с Кириллом и Серёгой. Живы! Иван обнял каждого. Сохранилась за этот без малого месяц их разведгруппа. Вместе с ним теперь четверо их получалось.

Позиции их роты размещались на вытянутом вдоль склона оврага прямоугольнике, изрытом окопами и ходами сообщения. Своей ломаной линией ходы тянулись до городской улицы и наискось пересекали её. С левой стороны окопы утыкались в полуразбитые дома. С правой – в разваленные фундаменты зданий. С той стороны были остатки покорёженных стен с дверными и оконными проёмами, срезанными снарядами почти до половины. Спереди и сзади были развалины, перемешанные с большими кучами камней, битого кирпича да с торчащими в разные стороны рваными изогнутыми трубами.

– А мы думали, что ты в госпитале совсем пригрелся и не вернёшься к нам, – пробасил старшина, хлопая Ивана по плечу так, что тот непроизвольно сморщился, подумав: «Что ж меня так все прикладывают…»

– Да уж, – довольно поддакнул Флакон, – мы тоже тут с фрицами друг друга хорошо так «пригреваем».

– Ну куда же я без нашей разведгруппы! – отвечал Иван. – Если бы не выписали, то сбежал бы из госпиталя.

– Была разведгруппа, да вся вышла, – серьёзно сказал Дед, – Мы теперь – штурмовая группа. В составе: я, Монах да теперь – ты, Волга. Ну, с нами ещё пять бойцов из пополнения. Новенькие. Сам их подбирал. А Флакон теперь не в счёт: на повышение пошёл. Он теперь у нас знатный снайпер. Не Зайцев и не Чехов пока, но в газетах о нём уже написали. К медали его недавно представили. Девятнадцать немцев подстрелил!

Серёга стоял рядом и, улыбаясь, разводил руками, точно хотел сказать: «Ну что тут поделаешь? Да, подстрелил. Куда деваться-то?»

– Вообще, Ваня, – продолжил Дед, – всё сильно поменялось. Война у нас такая – ситуационная и всё больше ночная стала. Нет, днём обстрелы, атаки и контратаки – всё как полагается. Но мы к немцам всё ближе и ближе жмёмся. В аккурат чуть дальше броска гранаты. А то и ближе подходим. Вот наши позиции, а вон, видишь, за теми домами, – ихние. Когда мы так к ним прижимаемся, немец нас бомбить сверху опасается. Уже несколько раз он так по своим жахал.

Наши тоже, конечно, бывает по своим бьют…

Так что авиация их хвалёная нам не сильно докучает. Бояться они стали. Да и артиллерия их тяжёлая поосторожнее шмаляет. Вот от их миномётного огня только житья нет. Но тут и мы им нормально так докучаем своими миномётами.

При этих словах Охримчук смачно сплюнул. Помолчав, продолжил:

– Ну и, конечно, наша артиллерия, что на левом берегу Волги, здорово нам помогает. Мы без неё совсем бы пропали. Долбит немцев – будь здоров! Заставляет их глубоко окапываться. У тех фашистов, что стоят вон там, на той линии, – Дед показал рукой на левый фланг, в сторону немецких позиций за развалинами домов, – из-за наших артиллеристов сейчас осталось только две задачи: первая – копать и вторая – продолжать копать.

Старшина хохотнул, довольный своей шуткой.

– Пять дней назад на КП дивизии, что, кстати, тоже всего лишь в трёхстах метрах от переднего края немцев разместился, – но это, Вань, военная тайна, – всех командиров собрали и постановили сформировать штурмовые группы. Группы по количеству малые, но из самых дерзких и выносливых бойцов, тех, что с инициативой и с лихостью, значит. Это в основном для ночных боёв. Малыми группками легче к фашистам пробираться средь бардака этого и всячески гасить их, забрасывать гранатами да из автоматов скашивать. Сегодня ночью, Ваня, с нами пойдёшь. Есть у меня тут задумка одна. Я хоть нынче и командир штурмовой группы, а всё ж изначально – разведчик. Лазил я несколько ночей подряд на их сторону и интересный проход им в тыл обнаружил. Там хорошего шороха можно наделать фашисту. Пойдём только втроём, без новеньких пока. Они нас с другого бока прикроют, если что. Командиру я свой план доложил. Он одобрил. Надо будет нам, Волга, провести сегодня ночью небольшую военную и довольно специальную операцию. Да ещё и, как в добрые времена, языка добыть. А Флакон наш скоро опять на учёбу свою пойдёт. Да потом у них комсомольское собрание ударников снайперского труда. Там, Вань, целое соцсоревнование – кто больше фрицев завалит. Так что пока мы в свою ходку пойдём, он к рассвету на позицию поползёт – за немцами охотиться. Не жизнь у него, а сказка!

Серёга закивал с улыбкой, соглашаясь с Дедом, и добавил:

– Да, Волга. Жизнь у меня теперь просто сказочная наступила. День с ночью перепутались. Половину времени готовлюсь, половину – с винтовкой в обнимку лежу. У нас тут бывает, что днём некоторые улицы и развалины из-за снайперов с обеих сторон просто вымирают. Потому что любое движение – боец ли куда-то побежит или гражданский в поисках пропитания – сразу вызывает огонь. У немцев тоже снайперов хватает. И стреляют они, собаки, очень метко. Было несколько раз, что фрицы, чтобы пересечь простреливаемый участок, в баб переодевались. Я одного так по ботинкам вычислил. Ботинки-то он не подумал переобуть. Да и «шмайссер» он под платьем плохо сховал. Я смотрю – а у этой бабы липовой, значит, дуло автомата из-под подола между ног торчит, как х…р перед атакой. Ну, думаю, что за баба такая сталинградская? Не бывает таких, – скалил зубы Серёга, видимо уже не в первый раз рассказывающий эту историю.

– А глаз у меня, чего уж там, зоркий. Пришлось исправить этот неестественный ход вещей. Так что знай: любое скопление людей как с нашей стороны, так и с их – простреливается. Все полевые кухни, все источники воды, когда темно – любой огонёк от цигарки. Здесь, в руинах таких, да ещё когда столько открытого пространства вокруг, для хорошего снайпера – самое подходящее место. Так что ты особо со своим ростом богатырским не светись. Пригибайся. Кланяйся пуле чаще. А то пуля, она хоть и дура, а таких, как ты, любит: по-глупому смелых, гордых да прямоходящих. А ты всё же прояви к ней почтение, уважь её. В ножки бухаться и валяться подолгу на земле тоже не надо – таких уже мины да осколки всякие приласкать могут. А вообще, чего я тебя, учёного, учу? Ты на войне давно. Сам всякого повидал. Тоже понимаешь, небось, что человека-то ведь непросто убить. Надо попасть в сердце или в голову. Только, Вань, пойми. Здесь, в Сталинграде, очень многое по-другому. Сама война здесь по своим, ни на что не похожим законам идёт.

Вечером обсудили план Охримчука. Выходило, что им втроём надо выдвигаться чуть раньше часа ночи, чтобы где-то за час проползти по краю оврага, сильно забирая вправо, потом чуток – по «ничейной» территории. Потом, огибая развалины четырёх домов на стороне немцев, выйти через канализационный люк, а далее – через заваленную сверху щель под крыльцо развалин трёхэтажного здания. Того самого, которое заприметил их старшина. И вернуться назад ещё до рассвета.

Идти туда, в такой крюк и обход, большой группой было опасно. Не позволяли узкие лазы, схроны и ходы, разведанные накануне Дедом. В лоб, напрямую, тоже было не подойти: очень много открытого и оттого хорошо простреливаемого пространства перед этим домом, если идти с нашей стороны. Здесь, с этой стороны, их должна будет прикрывать оставшаяся часть штурмовой группы. В задачу её входило пробраться к дому на расстояние выстрела, затаиться и ждать, взяв на мушку второй этаж. Если всё тихо будет, то себя не обнаруживать, а если стрельба начнётся в доме да гранаты услышат, то должны палить из всех стволов по второму этажу, отвлекая тем самым немцев и обеспечивая отход группы.

Всё это объяснял им старшина, водя огрызком карандаша по вырванному из школьной тетради, обгоревшему по краям листку, на котором размашистыми кривыми линиями был нанесён укрупнённый план.

Дед пояснял:

– Я этот дом не сразу заприметил. Всё у немцев там скрытно, шито-крыто, сразу и не догадаешься, что там такое. Но когда я там один ход разведал, то обратил внимание, что часто вроде как связные к этому дому туда-сюда шастают. Тихо ведут себя, но видно, что посылают их будто по расписанию, как посыльных, от здания этого. К тому же когда я ещё дальше вдоль дома прополз, то увидел, что внизу, от дальнего левого угла здания, замаскированные провода вглубь немецких позиций уходят. И немало так проводов. Связь, значит, налажена. Так что по всем признакам выходит, что там или КП, или передовой немецкий штаб на позициях. Задача у нас, хлопцы, непростая. И как матрёшка или кочан капусты: один слой проходим или лист отрываем – и смотрим, что там дальше. И на месте решаем, что делать. Короче, план хорош, но действовать, как всегда, придётся по обстановке. Поэтому, бойцы, слушайте и смекайте, какие у нас есть варианты.

Дед медленно обвёл их взглядом, задержавшись немного на Иване, словно обдумывая что-то, потом продолжил:

– Начнём с самого простого варианта и оттого наименее ценного: забросать предполагаемый КП врага гранатами. Но это только если в самом начале всё пойдёт не так: шуму наделаем или ещё как оплошаем. Мы на этот хороший и достойный в общем вариант сегодня отвлекаться не будем. Задача основная у нас – не только КП уничтожить, но и языка ценного взять. Желательно из офицеров. А для этого надо тихо охрану снять, умудриться до КП в подвале внутри здания добраться через остатки немецкого гарнизона, который в левом крыле здания в это время, дай Бог, спать будет. При этом внимание со второго этажа не привлечь. Там у них, по всей видимости, пулемётный расчёт примостился. Есть ли охранение у входа на КП – не знаю. Вот и вся задачка. Дело-то плёвое, – улыбнулся Дед.

Потом, немного помолчав, спросил:

– Ну, бойцы, всё ясно? Какие будут вопросы и предложения?

Первым откликнулся Кирюха:

– Часовых-то можно тихо снять. Но как бесшумно через гарнизон спящих пробраться? Не все там спать могут. Да и невозможно будет, думаю, по развалинам внутри незамеченными проползти. Выходит, их тоже как-то по-тихому надо убрать?

– Правильно, Монах, мыслишь, – улыбнулся Дед.

Он достал из подсумка два ножа, тускло сверкнувших лезвиями на вечернем солнце. Протянул их Кириллу и Ивану:

– У вас свои ножи имеются. А это вам доппаёк. Ножами будем, братцы, их чикать. С двух рук. Главное – быстро и тихо.

Иван увидел, как застыло и побелело лицо Кирилла, да и сам он, похоже, выглядел не краше Монаха. Старшина, оглядев их, сказал жёстко:

– Ну чего вы с лица спали-то? Девицы красные, угодники святые. Вы на войну или в кино собрались? Здесь никому потачки не будет! Или их в расход, или нас.

И, уже смягчаясь, добавил:

– В вас верю. Справитесь. Поэтому никого из новичков с собой не беру. На них ещё в деле посмотреть надо. Да только некогда.

– Справимся, старшина, не сомневайся, – за обоих ответил Иван.

Помимо слишком авантюрного характера плана что-то ещё беспокоило Ивана. Поэтому он начал рассуждать вслух:

– Гарнизон там сколько человек примерно?

– Наверное, осталось не больше десяти. Ну, человек семь будет, – откликнулся Николай.

– Так… Это самое неизвестное в нашем уравнении. И вероятность того, что что-то пойдёт не так, здесь выше всего. Да и темно, скорее всего, будет. А как они там спать будут? Вповалку? В рядок ли? Шут их знает! Фонариком же не будешь светить. Если шум на этом этапе подымем, придётся всё гранатами закидывать и уходить, отстреливаясь. Наши с другой стороны дома по второму этажу палить начнут. Уйти, думаю, сможем. Но без языка. Короче, я предлагаю часовых не пускать в расход. Скрутить одного языка сразу, кляп ему в дышло – и припрятать пока. А там видно будет, как с гарнизоном дело пойдёт. В любом случае если сразу уходить придётся, то хоть этого с собой прихватим.

– Дельно, Ваня. Ай да инженер! Вот голова! Принимается поправочка в план, – обрадовался Охримчук. – А если Бог сподобит нас с пасынком его рабом Божьим Кириллом офицера прихватить, то мы этого, запасного, всегда успеем в расход пустить.

– Дед, хорош имя Господа всуе трепать! – насупился Александров. – Ну и ещё… С двух рук немцев резать – это ты, пожалуй, хватил лишнего. Мне б с одной управиться.

– Что про Бога, так это молчу-молчу, – примирительно поднял руки старшина. – Но с гарнизоном всё-таки по-тихому придётся. Никак иначе, только резать. И кляпов мы с запасом с собой возьмём.

В глазах его вдруг заиграли чёртики.

– А резать, может, и не придётся. Даёшь встречный план: каждый из вас по фрицу на закорки возьмёт и потащит?

И видя, что бойцы шутки его не поняли, раззадорившись, с серьёзным видом добавил:

– Так! Меняется наш план. Приказ будет следующий: всех до единого немцев из ентого дома в нашу часть на горбу перетаскать!

Иван поначалу опешил, но потом всё понял и выдохнул:

– Да ну тебя к лешему, Дед! Не до юмора сейчас.

Поползли ночью. Оделись все трое в ватники. Автоматы, обмотав, чтоб не гремели, пристроили на спине. Удобно рассовали по карманам вдоль пояса гранаты. Ползли долго, петляя, поворачивая. А иной раз как будто и разворачиваясь. Иван полз последним. От волнения, которого он никак не мог унять, слегка стучало и шумело в ушах. Подступало головокружение, но он старался, разозлившись, отогнать его от себя. Пока получалось.

Иван не смог бы точно определить, в какой стороне позиции наших, а в какой – немцев. И если, не дай Бог, что-то случится с Николаем, он вряд ли сможет быстро отыскать дорогу назад в этом сумраке.

«Когда рассветёт, шастать здесь станет опасней: легко можно будет угодить под очереди или стать добычей немецкого снайпера», – подумал Иван, продираясь ползком через узкие ходы.

Нельзя сказать, что кругом было темно. Сверху тусклым жёлтым светом город освещал месяц, выглядывающий из-за чёрных облаков. Да и ночь в осаждённом городе жила привычной военной жизнью. Вдалеке мелькали редкие и одиночные трассёры. Недалеко от них громыхало. Дальние развалины светились непрекращающимися пожарами. Где-то что-то постоянно взрывалось, бухало, загоралось, светилось. В воздухе вспыхивали осветительные ракеты. Их запускали то с нашей, то с немецкой стороны. И пока они медленно летели и спускались – иные на парашютах, освещая сумрак зеленоватым светом, – воздух прорезали частые автоматные и пулемётные очереди.

Наконец добрались до места.

«Пронесло, – решил Иван. – Ни обстрела не было, ни на кого не напоролись, пока ползли».

Старшина, неслышно повернувшись к Ивану, показал ему, что впереди часовые. Их двое. Дед дважды коротко дёрнул Ивана за левую руку. Этот условный знак означал, что Монах с Иваном берут и «пеленают» того, что слева, а сам Дед разбирается с тем, кто справа.

Их с Кириллом часовой оказался каким-то хлипким, тщедушным. Они быстро его скрутили, в рот затолкали кляп, но немец продолжал ворочаться и взбрыкивать. Он вырывался с неожиданно откуда-то взявшейся в этом тельце силой. Всматриваясь в его подсвеченное мутными отблесками совсем ещё молодое, покрытое прыщами лицо, в его бешено выпученные глаза, Иван подумал: «Ну совсем ещё мальчишка». Он понял, что этот парнишка-немчик брыкается не из смелости или упрямства, а от охватившего его ужаса. Он был не в себе.

Иван растерялся: «Как с ним быть? Если так продолжится, его придётся придушить или пристукнуть».

Кирилл крепко держал немца с другой стороны и тоже, по-видимому, не знал, что с ним делать.

Тут, бесшумно появившись откуда-то сбоку, над немцем навис старшина. Он приблизил своё страшное в этом отсвечивающем сумраке лицо к лицу безмолвно дрожащего и бьющегося немца. Понятным жестом приложил палец к губам, а другой рукой поднёс к глазам пленного перепачканный кровью нож. Медленно и аккуратно Дед обтёр его об торчащий у немца изо рта кляп.

Страшные немигающие глаза старшины спрашивали немца: «Ты всё понял?»

И немец всё понял. Он затих и поспешно закивал, только глаза его сделались ещё шире.

Они осторожно пробрались в крыло здания. Иван подталкивал покорно семенящего немца. Пока пробирались, Иван заметил «прибранного» и «успокоенного» Дедом второго часового. Оглядывая мельком массивное, крупное тело убитого немца, Иван успел подумать, что и тут их старшина успел проявить смекалку. Выходило, что их худосочный пленник и жив-то остался только благодаря своей худобе. Потому что был лёгок. А второго, здоровяка, Дед сразу порешил, поняв, что тащить назад такого языка будет гораздо тяжелее.

Совсем не к месту мелькнула мысль, что так, наверное, и объясняются многие кажущиеся на первый взгляд необъяснимыми обстоятельства. Причудливое их «случайное» стечение и «слепой» вроде бы рок. А в жизни и в природе всё давно уже по полочкам разложено: в соответствии со своей целесообразностью, видимой и понятной только тому, в чьих интересах она обретается. И сам хаос войны последних лет мог на самом деле быть чётко упорядоченным явлением, глубинный смысл которого не в силах понять простой смертный.

Внутри дома, на первом этаже, всё было завалено хламом, обломками мебели и тряпками. Двигаться вперёд по узкому проходу всем сразу было неудобно. Охримчук знаком показал Ивану задержаться здесь с немцем, прикрыть их, если придётся, а потом догонять. Они с Кириллом скользнули вперёд. Иван остался. Лёгким нажимом он усадил немца в тёмный угол, прислонив его к стене. Приложил палец к губам. Немец поспешно закивал. Иван принялся спутывать ему ноги.

Из глубины этого крыла здания доносились неясные шорохи, какие-то приглушённые всхлипы. Но в целом всё было тихо.

Оставив связанного немца в углу, Иван выхватил нож и устремился вперёд. Миновав узкий проход и сделав пару осторожных шагов, он вошёл в длинную, вытянутую прямоугольную комнату. Снаружи сюда пробивался слабый свет. Впереди смутно маячило какое-то движение. Продвигаясь вперёд, Иван шагнул во что-то скользкое и, не сумев сохранить равновесие, рухнул на пол. Он успел сгруппироваться в падении и глухо спружинил на что-то мягкое.

Он упал на убитого. Голова немца, лежавшего под ним, сильно и неестественно болтанулась в сторону. Показалось, что его шея странно удлинилась. На грязном и замусоренном полу повсюду была кровь. Иван попытался осторожно подняться, опёрся на грудь немца. Рука его соскользнула и провалилась в перерезанное, как мгновенно догадался Иван, горло убитого.

Наотмашь ударил сильный, густой запах крови. Как ни привык Иван на войне к этому запаху, всё же резко подступила дурнота. Его вырвало. Сразу стало полегче. Он поднялся и пошёл вперёд, вытирая о ватник руки от налипшей и не желавшей оттираться чужой крови. Крадучись пошёл туда, где впереди темнел спуск в подвал и куда нырнули две тёмные фигуры.

В страшной и мёртвой комнате этой стояло несколько коек. У самой стенки был вроде диван и подобие какого-то продолговатого топчана. Под койками и на них виднелись неподвижные тела, застывшие в изогнутых позах. Никак не могла ни одна из этих поз принадлежать живому человеку. Иван машинально насчитал пятерых.

Вдруг боковым зрением он уловил едва заметное движение на диване у стенки. Тихо приблизился. На ободранном, излохмаченном диване лежал и смотрел на него немец. В полумраке отчётливо выделялись белки его глаз. Ивану показалось, что от немца пахнет водкой. Одной рукой тот держался за горло. Другая сосредоточенно шарила по дивану. Немец приглушённо захрипел. В его беспрестанно моргающих, каких-то в этом сумраке бычьих глазах явственно читалась смесь ненависти, ярости и тупого отчаяния. Иван разглядел в складке дивана чёрный силуэт пистолета, который немец пытался нащупать и подтянуть к себе. Он уже почти ухватился, дотянувшись пальцами, за его рукоятку. Иван вырвал из слабеющей руки немца «вальтер». Потом, прикрыв рот немца, локтем надавил тому на горло поверх его руки. Немец приглушённо зарычал, зашевелился. Попытался коленом достать Ивана.

Иван навалился и надавил сильнее. Под его локтем противно хрустнуло. Немец дёрнулся и затих, распрямился, обмяк, вытянувшись на диване во весь рост.

Иван двинулся к подвалу. Пистолет немца сунул себе за пояс.

Спустившись вниз, он чуть не столкнулся с Николаем. Тот тащил языка, перекинув его, как смотанный в рулон коврик, через плечо. Кирилл сзади придерживал замотанному немцу ноги. Через плечо у Монаха висел кожаный портфель.

Дед прошипел Ивану:

– Ты чего тут копаешься, Волга? – и ещё тише добавил: – Повезло нам. Офицера добыли. Дуракам везёт!

– За вами пришлось подчистить, – тихо ответил ему Иван. – Тут один недорезанный чуть пальбу не открыл.

– А… Ну, добре. Дуй за нами. Только первого языка – в расход давай, – приказал старшина.

Иван скользнул в угол, туда, где оставил связанного немца. Тот сидел на том же месте и мелко трясся, как в лихорадке. Увидев Ивана, он попытался подняться, но Иван, положив руку ему на плечо, снова усадил его.

Немец заискивающе глянул ему в глаза и, как показалось Ивану, догадался о том, что его ждёт. Он замычал, замотал головой, а из глаз полились слёзы.

Иван смотрел на него и понимал, что ни за что, ни при каких условиях он не сможет убить этого связанного жалкого мальчишку. Пусть и немца. Пусть и врага. Он достал нож, перерезал путы на ногах и устало махнул рукой в сторону.

Немец порывисто вскочил, метнулся сначала к Ивану, словно желая его обнять, потом резко отшатнулся. И побрёл туда, куда ему махнул Иван, постоянно испуганно оглядываясь, вертя маленькой воробьиной головой.

Иван бросился догонять товарищей.

Он думал, что сегодня им невероятно, немыслимым образом повезло.

История той ночной разведки быстро облетела всю их дивизию. Она передавалась из уст в уста, обретая новые, дополнительные подробности. Нетрудно было догадаться, что эти подробности не имели ничего общего с тем, как всё было на самом деле.

Взятый с важными документами немецкий офицер оказался полезным. Их троих представили к награде.

А через три дня на их участке вдруг наступило небольшое затишье. Оно было относительным и могло так называться только по сталинградским меркам. Их постоянно обстреливали вражеские артиллерия и миномёты. Иногда их позиции атаковали группы автоматчиков. Но во всём этом не было того нарастающего напора, когда на твой участок в прорыв враг бросает всё новые и новые силы. Немец сосредоточился и усилил свою активность на соседних участках, клином прорываясь к переправам.

В это самое затишье прибыл к ним с левого берега военный корреспондент. Невысокий, в военной форме, на петлицах поблёскивали две шпалы, немного смуглый, черноволосый. Корреспондент представился Василием Семёновичем.

Он подолгу разговаривал и с командирами, и с бойцами. Много курил с ними. Внимательно слушал, задавал вопросы. Беседуя, торопливо делал короткие пометки в своём блокноте.

Василий Семёнович носил очки с круглыми стёклами. Очки кривовато сидели у него на носу: левое стекло было заметно выше правого. Из-за стёкол на собеседника смотрели немного грустные глаза. Во взгляде его читался глубокий ум и одновременно ясная простота.

Сначала корреспондент по «наводке» их политрука навалился с расспросами на старшину. Охримчук очень не хотел с ним общаться. Поэтому он, дурача корреспондента, переходил в разговоре с ним полностью на «ридну мову». Говорил при этом нарочито громко и отрывисто, немного коверкая слова, строчил как из пулемёта:

– Ви сам! запитаете нашого полiрука. Вiн вам про цю операцию краще за нас розповiсть. I все вам вiд щирого серця опише. Може, й вiд себе що додасть. Ось хто вам потрiбний. А ми красиво пояснити не зможемо[11].

Корреспондент, слушая Деда и интеллигентно хмурясь, постоянно снимал, протирал и снова водружал на нос очки. От такого общения с Охримчуком они почему-то у него быстро запотевали.

Пообщавшись со всеми, корреспондент вернулся на левый берег Волги. Про их героическую вылазку позже напечатали в «Красной звезде», упомянув в статье только их дивизию да почему-то фамилию одного лишь Ивана.

Позже в одном из разговоров с Кириллом Иван признался ему, что не смог той ночью ничего сделать с мальчишкой-часовым и просто отпустил его.

Выдалось несколько относительно спокойных часов. Они с Монахом были одни в землянке, вырытой под фундаментом стоявшего здесь раньше дома.

В такие землянки бойцы тащили всё, что находили в разрушенных домах: одеяла, тряпки, табуретки, книги и даже диваны с креслами. Вещи, служившие раньше жителям, составлявшие их быт и уют, помогали защитникам города. И напоминали некоторым об оставленном в недобрый час доме.

Кирилл, услышав от Ивана про немца, посветлел лицом и сказал:

– Как хорошо, что я узнал об этом. Я молился тогда за нас, когда мы назад ползли. И за тебя, и за Деда отдельно. Очень мне там страшно за нас стало. За души наши озлобившиеся. Сказано ведь в Священном Писании, что не Бог сотворил смерть. Кто бы ни умирал, смерть всё равно – зло. И в мире нашем воюющем это зло царствует. А мы с тобой, Ваня, – солдаты на этой войне. И, подняв меч на врага, обагрив его кровью, мы становимся неправедными. Но мы при этом – правы. Мы вынуждены сотворять смерть. Ведь смерть и есть – высшая стадия, результат и итог любой захватнической войны. Помнишь картину Верещагина «Апофеоз войны», видел её?

– Это где черепа?

– Да, целая пирамида иссечённых черепов, и чёрные вороны над ними. Он ведь на раме картины написал: «Посвящается всем великим завоевателям, прошедшим, настоящим и будущим». Прекрасно он это своей кистью и словами выразил. Такой он – апофеоз любой войны. Таково у войны настоящее – страшное и уродливое – лицо. Как жаль, что завоеватели эти «великие» – и прошлого, и настоящего – не внемлют его роковому предупреждению. Но как тяжело всё это! Как трудно не впускать в сердце зло. Как трудно карать врага, простив его. Понимаешь, Ваня, о чём я говорю? Мы научились убивать. Хорошо научились. Но если мы не научимся прощать, то не сможем на этом свете людьми остаться. А как всё это можно врагу простить? И как потом простить себя?..

Они надолго замолчали. Ивану очень хотелось курить, но он сдержался.

Перед землянкой, посмеиваясь, топтались и приплясывали голые бойцы: все их вещи находились на «прожарке» – тут же, в железной бочке с разведённым под ней костерком. В таких «вшивых душегубках» шла борьба со зловредными «сожителями» солдата.

Заслоняя свет, перед самым входом в их землянку маячил голым торсом боец из их штурмовой группы, Лёшка Безбородов. Все знали, что Лёшка неплохо сочиняет стихи. В минуты отдыха он иногда читал свои стихотворения, некоторые из них даже пробовал напевать на разные мотивы.

И сейчас в своей обычной манере, шагая взад-вперёд, он сочинял новое стихотворение. При этом сосредоточенно проговаривал и повторял отдельные строчки и целые четверостишья. Лёшка не видел, что Иван с Кириллом были рядом и наблюдали за ним. А им отчётливо слышалось каждое слово.

Новое Лёшкино стихотворение было о советском солдате:

Лёшка остановился, замолчал, засопел. Потом начал что-то быстро и неразборчиво бормотать. Немного погодя быстро закончил:

Они немного помолчали, с интересом прислушиваясь к Лёшке, потом Монах продолжил:

– Понимаешь, Иван, я постоянно вспоминаю тот дом. Ту ночь. Немцы эти убитые ко мне иногда во сне приходят. До конца дней своих я старшине нашему благодарен буду. Он ведь тогда весь грех мой несостоявшийся на себя взял. Не смог бы я себе потом простить, что сонных людей, пусть и врагов, как скотину какую, под нож пустил. Понял Дед тогда это. И сам, один там всех немцев резал. Он мне сразу шепнул, чтобы я вдоль стены ко входу в подвал полз и его там дожидался. Проверить, нет ли часовых там. Если есть, то снять. И быть готовым ему на помощь прийти, если шум поднимется. Не оказалось там у подвала никого в охранении, на наше счастье. В самом подвале потом на двоих офицеров наткнулись. Один мне прямо на нож кинулся. Второй совсем сонный был и сильно подвыпивший. Мы его без труда скрутили. Мне вообще, Ваня, показалось, что все они там сильно нетрезвые были. Запах стоял такой. Но когда я туда, к этому подвалу, полз, уши себе заткнуть хотел. Так жутко мне стало от хрипов этих предсмертных да бульканья этого страшного, когда наш старшина из них кровь пускал. Давно мы с тобой рядом воюем, а, видать, в нас не накопилось и малой доли ненависти к врагу супротив старшины нашего. Весь избыток этой ненависти ему достался. В нём она через край хлещет. Она его и поглотить, и раздавить может. Откуда у него её столько?

– Есть, Кирюш, откуда, – устало ответил Иван, не собираясь тем не менее ничего рассказывать Монаху про Николая. – И не дай Бог нам с тобой через такое горнило пройти, через которое он прошёл. Его злость и ненависть не надо с нашей равнять. Не сможем мы это всё точно с тобой взвесить: чьей ненависти в ком больше. Разные у нас сложились степенные коэффициенты этой самой ненависти. Да и есть ли она в нас, Кирилл, ненависть эта? Может, и нет её толком? Так, озлобление временное да проходящее.

Кирилл улыбнулся:

– Может, и нет, брат. Мы же русские с тобой люди. И не умеем толком и до конца ненавидеть. Отходчивы по натуре. Рождены мы просто не для этого. А чудно ты выразился про коэффициенты эти. Но я тебя понял. – И добавил уже серьёзно: – Да, царство Божие – не в этом мире.