До переправы Иван добрался к вечеру, в кузове попутного грузовика, с группой таких же, как он, выписавшихся из госпиталя бойцов. Водитель вёл машину лихо, и каждый ухаб чувствительно отдавал Ивану в заживший бок. Колонну из автомобилей и бронетехники, к которой они пристроились, обстреляли с воздуха. Пришлось выпрыгивать из машины и отбегать от дороги, чтобы залечь. После налёта двинулись дальше. В воздухе над Сталинградом, как и на земле, постоянно шли бои. Но движение к реке и от реки не останавливалось.

«Как сильно изменилась Оля», – думал Иван.

Их прощание сегодня днём было коротким.

Её глаза, подрагивающие плечи. Ольга попрощалась с ним отрывисто и быстро. Иван видел, что она просто пытается сдержать слёзы. Он сам коротко обнял её, поцеловал и поспешил наружу.

Как мало в ней осталось от той хрупкой и воздушной девочки, какой она была до войны! Нельзя было сказать, что она сильно изменилась внешне. Но совсем по-другому смотрели её глаза. Печать тяжёлых испытаний, пережитого горя и одновременно зрелости, упрямого преодоления всего этого читалась в них. Да ещё губы её иногда непроизвольно плотно сжимались, придавая лицу сосредоточенно-упрямое выражение.

Но всё равно она оставалась для него самой прекрасной, самой милой. Любимой его Олей.

На песчаном берегу переправы было оживлённо и шумно. Но оживление это было деловитое и организованное. Не как во время первых дней осады города, когда Иван переправлялся здесь в прошлый раз.

Фашисты размеренно и методично, следуя строго установленному графику, обстреливали переправу и всю слободу из тяжёлых миномётов. Мины разрывались и невдалеке, и совсем близко. Но, несмотря на такую грозную опасность, люди спокойно продолжали выполнять свою работу. Санитары выносили и сопровождали раненых. На правый берег переправлялись солдаты и грузы.

Иван, помня о своём обещании, которое он дал Сане, что на правый берег будет переправляться с ним, высматривал его бронекатер. Этой ночью с переправы в город были доставлены лёгкие танки. Сегодня ожидалась переправа бронетехники и полковой артиллерии.

Комендант переправы, невысокий полный мужчина с красными глазами, изучив документы Ивана и выслушав его просьбу о бронекатере, сначала строго сказал:

– Так оно не положено!

Потом, видя, что Иван никуда не уходит, вдруг немного смягчился, добавил:

– Нужный вам бронекатер надо ждать, а вы ещё можете успеть переправиться на пароходе, с которого разгрузили раненых, уже идёт его загрузка.

На пароход тем временем быстро сгружали снаряды, провиант и увесистые мясные туши. Иван попросил коменданта всё же разрешить ему переправиться на бронекатере. Он рассказал ему про Александра Дудку, своего друга, который на нём служит. Услышав про Саню, комендант почему-то помрачнел, насупился и ненадолго задумался, а потом как-то устало и сердито махнул рукой, как бы сдаваясь и разрешая.

Ждать пришлось недолго. Подошёл бронекатер и начал разгружаться, Иван не смог разглядеть Александра, но тот сам его нашёл, внезапно появившись откуда-то сбоку и так сильно, по-дружески, хлопнул Ивана по спине, что в глазах потемнело.

– Здорово, Ваня! Готов к труду и обороне?

Всё та же белозубая улыбка на прокопчённом, исцарапанном лице. Да ещё кисть левой руки у Сашки была замотана грязными бинтами.

– Саня, здорово! Возьмёшь на борт?

– Конечно. Я уж тебя заждался тут.

– Тебя тут комендант переправы знает и, похоже, не очень любит.

– Это Никитич-то? Ну да, есть такое… Может, потому, что я его не комендантом, а командором называю. Точнее даже – статуей командора.

Санька широко улыбался, с довольным и хитрым видом, нахально скаля на Ивана белые зубы.

– Понимаешь, Вань. Тут такое дело. Я очень нравлюсь его жене – донне Анне. Я у неё тут пару раз переночевал, когда из медсанбата после ранения удрал. И есть у меня ощущение, что наш командор об этом догадывается. Вот такие, Вань, у нас тут маленькие трагедии разыгрались.

– Да уж. А ты здесь, в трагедиях этих, конечно, играешь роль дона Гуана? Эх, Саня, Саня. Чего это ты вдруг на замужних женщин кидаться начал?

– Да ничего я не кидался. Она тут недалеко, в медпункте, работает, там и познакомились. А кто на кого кидается – это вопрос. Я, может, вообще оказываю братскую поддержку местному мужскому населению в деле глубокого удовлетворения женских масс.

– Да ну тебя, балбес-переросток. Дооказываешь поддержку. Смотри, явится к тебе статуя командора с наганом, схватит тебя своей каменной десницей за руку или за что ещё похуже – и провалитесь оба.

– Куда провалимся? – не понял Санёк.

– Ну, они там в конце проваливаются куда-то.

– Ну ты смотри, будешь так пророчествовать, закончишь как Кассандра.

– Не дай Бог. Уж лучше как Пифия.

Когда поток взаимных подначек и шуток иссяк, Иван рассказал Сане про Ольгу. Как она нашла его в госпитале.

– Достаются же дурням Василисы-красы! – снова пошутил Саня, но потом серьёзно добавил: – Повезло тебе, Ваня. Сильно повезло с женщиной. Она – настоящая. Береги её. Если бы мне такая повстречалась, я бы и не рвался никуда. Её бы одну и любил. Наверное.

Сразу после того, как битком набитый ранеными бронекатер разгрузили, началась погрузка. На палубе, по бортам и на корме, складывали ящики со снарядами для противотанковых пушек, патронами, грузили противотанковые мины и бутылки с зажигательной смесью. После того как грузы были размещены, началась посадка бойцов пополнения. Часть их была собрана из тыловых подразделений, часть – таких как Иван – из выздоравливающих бойцов. Экипаж ждал, когда закончится посадка людей. Человек двадцать разместили во внутренние помещения, остальных, около пятидесяти бойцов, – в трюме. Иван остался с Саней на палубе.

Нагруженный почти в четыре раза сверх нормы катер тяжело шёл, рассекая воду. Саня рассказал о том, как проходила его служба на Волге, пока Иван лечился в госпитале:

– У нас тут в последние дни жарковато. Каждая переправа, считай, – прорыв с боем. Мы по фрицам стреляем, конечно, но они по нам – в несколько раз больше. Стволы пушек каждый день красим: краска на них горит! А груз и пополнение доставлять надо. Да что груз! Нашим там, на правом берегу, совсем невмоготу бывает, особенно когда немец их от соседних частей отрезал. И не только тоннам груза нашего они радуются, а тому, что не забыли про них, знают, помнят и беспокоятся. А мы хоть огоньком своим да боеприпасами им поможем, ну а главное – раненых заберём. Есть части, фрицами от всех отрезанные, совсем к Волге прижатые, так там раненых вообще эвакуировать некуда. Они у них скопились не только во всех блиндажах, но и во всех овражках под открытым небом лежат. Иногда таких грузим всей командой себе на катер, а они – все на одно лицо: в пыли, в грязи, в мазуте перемазанные так, что не отличить их друг от друга, только если по голосу. Нам иной раз, чтобы подобраться поближе к расположению отрезанных частей, проходить приходится немного дальше вдоль правого берега, а там немцы фарватер под прицельным огнём держат. И изо всех видов оружия по нам долбят, падлы, не только днём, но и ночью, освещая реку ракетами и прожекторами своими. На одной такой переправе наш катер только в правый борт получил почти двести пробоин! И больших, и малых.

Санёк разразился трёхэтажной тирадой, смачно прикладывая всех этих фашистов с их обстрелами, ракетами и ночными прожекторами. После продолжил:

– Как-то наш вперёдсмотрящий вахтенный зевнул, и мы на затопленное немцами судно сели – как на мель. Торчим, словно х… р, на виду у фрицев! И ни туда ни сюда. Пришлось съём катера под огнём делать. Хорошо ещё, что рядом братишки на «бычке» проходили. Так они по огневым точкам немцев стрельбу открыли, отвлекая сволочей этих. Мы все, вся команда, кроме моториста и командира, в воду сиганули и начали катерок наш раскачивать. Несколько часов в воде торчали, продрогли. А водичка в Волге, я тебе скажу, бодрящая. Потом, когда сдёрнули катер, каждому по стакану водки выдали. А бывало, меня из катера взрывной волной выкидывало. Ты бы знал, Ваня, сколько раз я чуть не утоп в нашей матушке-Волге! Но я, видимо, пустой внутри. Всегда, как пробка, из воды вылетаю. Даже когда без сознания. Но это всё мелочи.

Саня сделал паузу и многозначительно посмотрел на Ивана, в зрачках его замелькали озорные искорки.

– Меня тут, Ваня, пока ты в госпитале прохлаждался, похоронить успели! Да только я потом сам откопался.

Видя, какое впечатление его слова произвели на Ивана, радуясь тому, как удивлённо округлились его глаза и вытянулось лицо, Санёк рассмеялся.

– Тогда мы высадку десанта под обстрелом обеспечивали и прикрывали их с воды. Мне левую руку задело, я и внимания не обратил. Режу немцев из ДШК[10] своего, и всё тут. А кровищи, видимо, много потерял. Всё перед глазами плывёт. Тут нам в борт как вдарило, я чувств лишился и в воду шмякнулся. В сознание пришёл уже в Волге. Как потом барахтался в воде, плохо помню. А после того как побарахтался немного, опять сознания лишился и в отключке был. Мне потом рассказали, что меня багром вытащили на берег. Ты представляешь! Багром! До чего додумались! У меня на хребтине от того багра след остался. Хотя, если бы не вытащили, я бы, скорее всего, утоп. А меня тогда мёртвым посчитали. К ногам верёвки привязали и в воронку сволокли. Землицей чуток присыпали. Всё честь по чести. Хорошо, что в спешке той да под обстрелом глубоко закопать не успели.

Глаза Санька хитро заблестели, собственный рассказ явно доставлял ему удовольствие. Подмигнув Ивану, он продолжил:

– На следующий день, когда тот берег немцы обстреливать начали, снаряд рядом с моей воронкой как бухнет! Меня из могилки моей ударной волной так подбросило, что сознание вернулось. Сижу на земле, башкой трясу, ничего не понимаю. Кое-как потом до своих добрался. Катер, на берегу ветками замаскированный, еле нашёл. Латали его тогда. От экипажа две трети осталось. Моторист наш аж перекрестился, когда меня увидел. «Мы ведь тебя похоронили», – говорит. «Это вы, друзья, поторопились», – отвечаю ему.

Разговаривая так, прошли относительно спокойно большую половину реки. Когда до правого берега оставалось совсем немного, воздух прорезало знакомое и ставшее уже ненавистным гудение. Усилился обстрел. Снаряды разрывались совсем рядом с бронекатером.

– Эх, Вано. Я уж надеялся, что с тобой, как в прошлый раз, спокойно переправимся. Да, видно, не судьба. Слушай, давай дуй в трюм! Там народ нынче немного нервный попался, слышь, как долбятся и шумят? Ты их успокой, как сможешь. Скажи им: «Так, мол, и так, всё штатно…» А мне работать надо. Отдыхать после войны будем.

Лезть в трюм совсем не хотелось. На палубе казалось безопаснее. Хотя Иван понимал, что в ближайшие минуты нигде не будет безопасно.

Слабый электросвет освещал набитый до отказа людьми узкий и длинный трюм. В этом тусклом свете проступали напряжённые лица. По бортам – короткие скамейки, на которых сидели плотными рядами люди. На середине виднелись ящики, на них – тоже люди. Оружие бойцы держали в руках зажатым между колен.

Всё качалось из стороны в сторону, следуя за рваным ритмом движения маневрирующего бронекатера. В стенки постоянно утробно отдавало от бьющих по катеру осколков и ударных волн разрывающихся рядом снарядов. От некоторых наиболее сильных ударов по корпусу катера всё сотрясалось. От этого шума и скрежета казалось, что стенки бронекатера очень тонкие – сейчас хрустнут и разойдутся. Вода устремится внутрь трюма, и будет невозможно спастись здесь, взаперти.

Бойцы вскрикивали. Трюм представлялся ловушкой, огромной мышеловкой, в которой заперты обречённые на погибель люди. Некоторые, включая командиров, пытались вылезти из трюма и с лестницы колотили в запертый люк, громко матерясь. Здесь было страшно находиться, но Иван понял, что нельзя допустить панику.

«Страх очень заразная вещь», – подумалось ему.

Поэтому, возвысив голос, он обратился к толпившимся на тёмной лестнице:

– Товарищи! Успокойтесь! Здесь безопаснее, чем на палубе. Я не в первый раз переправляюсь и знаю. Там осколки и негде укрыться. Не отвлекайте команду! До правого берега катеру осталось идти пять минут.

Как ни странно, это подействовало. Бойцы утихомирились. Иван заметил, что многие в трюме стараются встать теперь поближе к нему.

Пристали к берегу где-то через полчаса.

Когда Иван вышел из трюма, то увидел, как на носу катера матрос орудовал шестом: до берега ещё оставалось метров пять, но ближе катер уже не мог подойти. С носовой части сбросили трап. Началась высадка пополнения. От немецкого огня прикрывал крутой берег. На берегу встречали командиры из штаба и политотдела.

Прибыла разгрузочная команда. Солдаты, бойко перетаскивая грузы на плечах, стали разгружать бронекатер.

Иван сбежал по трапу в воду, потом по мелководью перебрался на берег. Там людей уже строили и разводили по подразделениям. Началась погрузка на катер раненых. Теперь заработали санитары и врачи медсанроты.

Уходя в обратный рейс к левому берегу, бронекатер дал залп по врагу и быстро скрылся за островами.

Наскоро прощаясь с Дудкой, Иван подумал, что впереди у Сани ещё много испытаний. Но он был уверен, что всё сложится хорошо. С Саней ничего страшного не случится, он будет жить, также лихо воевать и обязательно получит орден, а может, и не один.

А его ждал объятый огнём Сталинград.

– Здравствуй, дружище, – обращаясь к городу, прошептал Иван, поднимаясь вверх по раздолбанному снарядами и бомбами крутому откосу. – Я никому тебя не отдам…