Время шло, началась последняя неделя сентября. Слушая раненых, Иван решил, что если в ближайшее время его не выпишут из госпиталя, то он сбежит. Состояние его значительно улучшилось. Раны в основном затянулись. Беспокоила только воспалившаяся рана в боку. Из-за неё Иван всё ещё чувствовал слабость, иногда кружилась голова, и всё это сильно затягивало полное восстановление. Это не давало покоя Ивану и злило его. А врач, тот, который молодой, постоянно ему твердил:

– Для успешного лечения раненому требуется именно покой.

Этот молодой врач сам был не очень-то спокойным.

Ивану он не нравился. В отличие от вызывающего неизменное уважение пожилого рассудительного врача. Молодой врач, похоже, испытывал к Ивану ответные неприязненные чувства. Наверное, ревновал его к Зинаиде. Как-то, войдя к ним в палату, он заметил, что Зина уж очень долго не отходила от кровати Ивана и, разговаривая с ним, взяла его за руку. С окаменевшим и покрасневшим лицом доктор, делая позже Ивану перевязку, с силой рванул на нём повязку. Дёрнул, несмотря на засохшие, пропитанные кровью и намертво приклеившиеся к коже бинты. Иван еле удержался, чтобы не закричать от резкой боли и не выругаться. Очень захотелось от души приложить этого доктора, но Иван сдержался и промолчал. Даже Маркин заметил это и понимающе хмыкнул, подмигнув Ивану.

А тот, стараясь успокоиться, думал: «Всё-таки как врач он хороший. И работает много, и себя не жалеет. А этот поступок просто выдаёт его незрелость – как мужчины и как человека».

«Раненому требуется покой. Покой, – повторял про себя Иван, кривя губы в презрительной усмешке. – Ну какое дурное и непонятное сейчас слово – покой! Как неуместно и ненужно звучит оно теперь».

Ничто не располагало к покою. Заживающее тело ныло, зудела кожа, а голова пылала в беспокойном пожаре мыслей и тревог.

«Сколько я уже тут? – сокрушался Иван. – Без малого почти две недели. А кажется, что целая вечность прошла. Сколько всего я тут успел вспомнить, услышать и передумать на своей больничной койке…»

В самом госпитале обстановка оставалась неспокойной. Каждый день выписывались поправившиеся бойцы и прибывали новые раненые. В их просторной, заставленной рядами коек палате Иван относился уже к «старичкам». Из поступивших сюда раньше него оставались лишь пятеро, включая Маркина. Все остальные поступили сюда либо одновременно с Иваном, либо позже.

Маркин поправлялся медленно. Похоже, что он и не особо спешил. В последнее время Василий часто бывал не в духе. Его весёлая говорливость сменялась слабо скрываемой раздражительностью. Как-то в один из таких моментов Маркин начал ему выговаривать:

– Вот смотрю я на вас, товарищ младший сержант, и удивляюсь.

Маркин всегда обращался к Ивану не по имени, а на «вы» и «товарищ младший сержант», когда злился.

– Всё у вас «не так» и «не эдак». Не как у людей всё: при бабах, понимаешь, не моги матюгаться! Это ж как, извиняюсь, солдату можно при бабах-то не матюгаться? А? Сам-то на баб и не смотрит. Они ему чуть ли не на шею вешаются. А он вроде и не при делах. Взять хоть Зинку нашу. Она ему знаки всякие подаёт, а он и от неё нос воротит! Все вздыхает только. Бездушная ты и есть скотина после этого. Если не сказать покрепче. А курить?! Курить – и то не курит. Это где такое видано-то, чтоб боец от курева отказался! Непорядок полный с тобой. А может, вы ещё до кучи и в Бога веруете? А? Товарищ младший сержант?

На последнем вопросе Маркин повысил голос, делая особое ударение на слове «младший».

От неожиданности такого вопроса Иван ничего не стал отвечать Маркину. Он задумался. Он мог бы сказать, что курить он потихонечку начал, но не испытывает к этому большой потребности. Но на вопрос о Боге он сейчас не мог найти прямого и точного ответа.

Иван вспомнил о Кирилле Александрове, их Монахе из разведгруппы. Когда старшина Николай Охримчук, знакомя его с Александровым, нарочито громким шёпотом, чтобы Монах слышал, отрекомендовал того как «особу верующую», Иван сразу, как стало возможным, набросился со своими «вечными вопросами» на Кирилла.

Гораздо позже, видя, как сблизился Иван с Монахом, Охримчук не раз в полушутливом тоне громко выговаривал ему в присутствии Кирилла:

– Ты с ним, Волга, поосторожнее лясы точи. Этот святой папаша быстро тебя в свою веру перекуёт. И глазом моргнуть не успеешь.

Правда, каждый раз он при этом тихо и серьёзно добавлял:

– А вообще-то все мы тут под Богом ходим. Вот только никак ко Христу за пазуху не можем попасть.

С Александровым они сошлись не сразу. В самом начале сильное и глупое любопытство Ивана к верующему в Бога воину Советской армии очень мешало их сближению. Не разбирающийся, мало что понимающий и смыслящий в этом Иван часто спорил с Монахом и засыпал его разными вопросами. Ему казалось тогда, что верующему человеку не может быть места на войне.

Во-первых, разве может верующий сражаться? А тем более – убивать? Пусть врага, но всё-таки живого человека? Создание, как они говорят, Божие. Ведь сказано: «Не убий».

Во-вторых, не унимался Иван, как быть на войне с принципом «подставь другую щёку»? Верующий, с тогдашней точки зрения Ивана, не имел никаких шансов уцелеть в бою и на войне.

Ну и самое главное для него: разве сама по себе война с её ужасами, массовым убийством, кровью, подлостью и низостью, истреблением ни в чём не повинных стариков, женщин, детей не была прямым доказательством невозможности существования Бога? Бога, самого могущественного и справедливого – с точки зрения верующих – существа в этом мире? Бога, который допустил, чтобы на земле творилось такое. Когда человек, обезумев от ярости, злости, обиды и страха, всеми доступными ему способами изо всех сил стремится ранить, искалечить и убить другого человека.

Они с Монахом в недолгие и немногие периоды относительного покоя при любой возможности вели разговоры о Боге, вере и о многом, с этим связанном.

Спокойная и сдержанная манера Кирилла просто и понятно рассуждать о сложных вещах сильно увлекала Ивана. Он постоянно засыпал Монаха вопросами. Внимательно и с удивлением слушал его, а потом подолгу обдумывал ответы. Они показывали всю незрелость представлений Ивана о Боге и вере в Него.

Иван часто задавал Кириллу провокационные вопросы. Например, об антинаучности веры в Бога. Отвечая на этот вопрос, Монах, по признанию самого Ивана, положил его на обе лопатки.

Иван начал:

– Я думаю, что сама идея Бога не может быть принята, так как не имеет ничего общего с наукой. Это просто ненаучно, так как не основано на точных, проверенных фактах и знаниях.

Кирилл ответил:

– Я бы разделил твой вопрос на две части. Первое: мы говорим с тобой о вере, а ты хочешь, чтобы вера стала знанием, да ещё и основанным на «точных, проверенных фактах». Это уже не будет верой. И это слишком легко. На всё готовенькое. Так не бывает. Второе: про «ненаучность». Я могу привести тебе имена многих выдающихся учёных, которые были верующими людьми. И многие из них говорили, что чем больше они постигают законы природы, тем больше им кажется, что во всём этом есть Божественное начало. Но мне больше нравится, как рассуждал на эту тему один из основателей наук русских великий Ломоносов. Он писал, что учёный не должен отвечать на вопрос: «Бог так сотворил?» – он должен познавать, как Он это сотворил.

– Но мы же не рождаемся с этим пониманием? Чего бы Господу нас не вразумить на этот счёт, ну или хотя бы – всех верующих в Него?

– Ха. То есть закрываем все институты, ложимся где-нибудь в тенёчке и ждём, пока Господь пошлёт нам, лентяям, знания? Нет, дружище. Разум человеку дан, чтобы познавать мир и самого себя.

Их разговоры на эти темы всё больше становились похожи на рассуждения, сомнения, совместный поиск смыслов и истин. Как-то они сидели в отбитом у немцев окопе. Окоп был на позициях, где их рота должна была закрепиться. В стороне лежали убитые в рукопашной схватке вражеские солдаты. В этом бою Кирилл убил одного из них. Оба некурящих человека тянули подрагивающими руками одну на двоих самокрутку, передавая её друг другу после очередной затяжки. И Иван неожиданно для себя самого спросил у Монаха, показывая на убитых немцев:

– А как же прощение? Ты их простить должен?

Ответ Кирилла удивил его и заставил надолго задуматься.

– Я, Вань, ни на кого из них зла не держу. Давно их простил и жалею. Души их бессмертные изранены. Но простить их сейчас, когда идёт война на моей земле, – не значит пощадить.

«Возможно, у Монаха своё, сильно отличающееся от мнения любого священника представление обо всех этих вопросах», – подумал тогда Иван. Но другого собеседника, с которым он мог бы это обсуждать, не было.

Помимо маленькой книжицы-молитвослова у Кирилла всегда с собой была ещё такая же небольшая, чуть истрёпанная книжка – Евангелие. Монах очень часто её читал. Перечитывал. Гораздо чаще, чем молитвослов. Видя, как часто Кирилл старается её читать, Иван недоумённо спрашивал:

– Почему ты постоянно всё это перечитываешь? Ты же давно уже всё прочитал.

Кирилл, смущённо улыбаясь, объяснял ему:

– Знаешь, Ваня, евангельский текст изложен очень простыми словами, а я его не всегда понимаю. Не хватает мне чего-то. Опыта, может, духовного, чтобы понять это.

– Ну, если уж тебе не хватает, то я тогда вообще ничего не пойму.

– Нет, Вань, я, может, неточно выразился. Читать надо. Когда ты постоянно читаешь о евангельских событиях и живо их воспринимаешь, то ум приходит в состояние борьбы: согласиться или не согласиться, допустим, с чудесами, там описанными? И когда соглашаешься, то и вера твоя, значит, усиливается. Я, читая, начинаю живо чувствовать, что душа у нас бессмертна. И что есть нечто безграничное, непостижимое и в то же время такое же реальное, как и эта жизнь, что нас окружает. Бывает, углублюсь в чтение или молитву, так это «нечто» для меня становится более реальным, чем наша телесная жизнь.

Заметив, что Иван напряжённо вдумывается в его слова, Кирилл улыбнулся:

– Прости меня, Ваня, я путано объясняю. Но кажется мне иногда, что Евангелие постоянно меняется. Сегодня я читал одно, а завтра оно становится другим. Понимаешь ли меня? Там всё живёт своей жизнью. Это оттого, что постоянно меняемся мы сами. Если что-то из текста произвело на меня более глубокое впечатление, чем раньше, то и я это каждый раз воспринимаю по-новому. Так оно всё и открывается нам – разными смыслами. А Божественное Откровение – это неисчерпаемая глубина. Не нужно никаких мыслей, никаких рассуждений, никаких истолкований – нужно внимательно читать и стараться постичь всё это не разумом, а сердцем. Вот я и стараюсь. А когда читаешь так, по несколько раз, то обязательно почувствуешь что-то такое тёплое, радостное для души. И светлеет на душе, и от света этого отступать начинает и окружающее тебя зло, и то зло, что в тебе самом.

Со временем Иван, полностью доверяя товарищу, уже не скрывал своих сомнений относительно веры в Бога и спрашивал обо всём, что его интересовало, открыто, напрямую. Очень много они рассуждали с Александровым о зле и борьбе с ним.

Одна такая глубоко запомнившаяся Ивану беседа началась с его вопроса Монаху:

– Если человек верующий, а значит, смиренный – то нужно ли ему бороться со злом и как он это будет делать?

– Конечно, надо бороться! – с жаром отвечал Кирилл. – Бог сам каждую секунду противостоит силам зла и разрушения. И каждый человек на своём уровне, по отпущенным ему способностям должен Ему в этом помогать. Богом нам дано различать добро и зло. Каждый это своей душой чувствует. Эта борьба – не что-то разовое: кончился бой – и отдыхай. Это наше существование, жизнь наша. Это как дышать.

Иван не унимался:

– Ну хорошо. Но откуда вообще тогда зло взялось, если Бог всемогущий такой? А сколько творится беззакония и явной несправедливости на нашей земле! Это как объяснить?

– А ты думал, что Бог создал этот мир таким добреньким, где одно сплошное примирение: и волки сыты, и овцы целы?! – вскинулся Кирилл. – Нет! В этом мире каждому дана свобода делать выбор и нести за этот выбор ответственность. Это не простой, а, я бы сказал, – тяжёлый, даже горький дар. Не смотри, Вань, на меня так удивлённо. Но это и великий дар! И делает человек раз за разом свой выбор. И часто бывает, что человек выбирает грех. Нам ли не знать это здесь! Есть те, кто творит все эти беззакония, и те, кто выбирает с этим бороться. А если бы за нас на земле всё Бог делал, кто бы мы были? Вот бил бы Он по башке молнией каждого, кто согрешил, что тогда? Молчишь? А я тебе скажу: тупым, запуганным стадом мы бы были. Стадом, которое боится даже пошевелиться. Только потому, что сверху на облаке сидит Бог, всё видит и сразу наказывает! Не Бог на земле всем распоряжается, пойми. Человек не был бы образом и подобием Божиим, если бы он не имел свободы выбирать. Ты должен участвовать в этом мире, в этой жизни. И зло, которое встречается на пути, должно вызывать в тебе стремление бороться с ним и сострадать несчастным. А все страдания в этом мире – Его страдания. Это не моя мысль, это один очень мудрый человек сказал, и я с ним полностью согласен. Бог страдает вместе с нами и в каждом из нас.

Кирилл помолчал немного, собираясь с мыслями, и продолжил:

– И борьбу со злом каждый должен начинать с самого себя. Так как первое зло – внутри нас. В нас сидят самолюбие, гордость, жадность, зависть, гнев, ревность, обман, малодушие, страх – да многое ещё чего. И такое самое большое зло на земле, как война эта, питается малыми каплями нашего зла, что в каждом из нас есть. А воздерживаясь от зла, мы остаёмся с Богом. Как бы тебе это объяснить… Смотри, есть телесные болезни. И если их не исцелить, то они грозят смертью твоему бренному телу. Но неисцелённые болезни души, когда она злом охвачена, могут привести к гибели самой души. Но нигде, Вань, ни в одном Писании, не сказано, что если приходит враг, то народ должен просто, уповая на милость Божию, ничего не делать, упасть на землю и ждать чуда. Нет, он тогда дождётся, что враг просто растопчет его жён и детей. Поэтому я так понимаю: надо не философствовать над злом и страданием, а – сострадать, помогать, действовать. Кто живёт, тот борется. Бог дал человеку такой трудный путь.

Монах напомнил Ивану, что во все времена, с самого крещения Руси князем Владимиром, Отечество защищали русские православные воины. Шли в бой с молитвою. Православная церковь всегда благословляла воинов сражаться с врагами Отечества «не щадя живота своего».

Сильное впечатление произвёл на Ивана рассказ Кирилла о воине-монахе Пересвете, погибшем в поединке перед Куликовской битвой. Пересвет, чтобы одолеть могучего и до того дня непобедимого поединщика Челубея, снял с себя кольчугу и выехал на поединок без защиты, в одной схиме. Когда сошлись они в сече копьё на копьё, то длинная пика Челубея прошла насквозь через грудь Пересвета. Только так Пересвет смог приблизиться к противнику и поразить его своим копьём.

Александров говорил Ивану, что наш славный и непобедимый полководец Александр Суворов наставлял своих солдат: «Без молитвы оружия не обнажай, ружья не заряжай, ничего не начинай!»

Кирилл часто молился. Иван, находясь рядом с ним, слышал его размеренный шёпот и запомнил слова его простой и удивительной молитвы. Никогда он не слышал ничего подобного. Слова эти отпечатались у него в памяти, и иногда Иван невольно повторял их:

«Спаситель мой, Владыка Господи! Ты положил за нас душу Свою, чтобы спасти нас. Ты сподобил меня, грешного, служить моей Родине, выполнять долг защитника Отечества! Ты заповедал и нам полагать души своя за друзей наших, за близких нам.

Радостно иду я исполнить святую волю Твою и положить жизнь свою за Отечество. Полагаюсь всем своим существом, сердцем и духом на святую волю Твою.

Пресвятая Богородице, сохрани мя под кровом Твоим.

Молю Тебя, Человеколюбие Господи, чтобы рука моя и оружие были направлены на правое дело и чтобы не стать мне, страстному и грешному, орудием зла и неправды. Всё ниспосланное Тобой научи принимать с терпением и кротостью…

Молю Тебя управить меня во всех испытаниях, тяготах и опасностях, которые выпадут мне на долю. Вооружи меня крепостию и мужеством на одоление врагов наших и даруй мне умереть с твёрдой верою и надеждою вечной блаженной жизни в Твоём Царстве. Даруй мне благополучно пройти их и целым и здравым возвратиться домой. Ибо Тебе принадлежит милость и спасение, и Тебе славу воссылаю, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне, присно и во веки веков. Аминь».

Иван чувствовал, что сами слова этой молитвы содержат ответы на многие его вопросы.

Он вдруг осознал, что эти вопросы были у него всегда. С самого раннего детства, со школы он вместе со своими сверстниками воспитывался строго на «материалистических» принципах. Любая «вера в Бога» исключалась. К священнослужителям – «попам» – формировалось в лучшем случае ироническое отношение.

В семье к этой теме тоже всегда было насторожённо-нейтральное отношение. Родители в церковь не ходили. Не ходили туда и бабушка с дедушкой, хотя они были верующими людьми.

Как-то в детстве Иван спросил у отца:

– Пап, а Бог есть?

Отец не смог ему твёрдо ответить. Сказал только, что вопрос этот непростой и всё тут зависит от того, что люди понимают под таким словом – Бог.

Больше на эту тему ни он с отцом, ни отец с ним не заговаривали. Но тем не менее с самых ранних лет через отдельные фразы, через множество слов, связанных с этим, которые использовались постоянно в быту, Иван неуловимо проникся хоть и не вполне осознанным, но всё же уважением к Богу. Через обычные слова, которые он сам употреблял, которые машинально, не задумываясь, произносили все вокруг, в него проникло осознание тайны. И веры в безусловное существование чего-то большого там, «наверху», над всеми, над землёй. Сверх всего.

Этими повседневными словами были: «Слава Богу», «Не дай Бог!», «Господь с тобой», «Ради Бога» и многие другие, слышимые им постоянно с детских лет. Хоть это и было упоминанием имени Божьего всуе, что считалось у верующих грехом, но именно они, эти простые слова, и внушили ему, что Бог есть и что Он всегда рядом.

Открыто о Боге с ним разговаривала только бабушка, мамина мама.

Из детских воспоминаний Иван не помнил точно, в подробностях её рассказов, но запомнил, что бабушка сильно любила Бога и почему-то опасалась Его гнева.

Она в своё время настояла на том, чтобы Ивана крестили. Делалось это скрытно. Иван был совсем ребёнком и помнил всё это смутно. Они долго ехали в какую-то деревушку под Сталинградом, сначала на автобусе, потом по самой деревне на телеге, в которую была запряжена лошадка. Лошадка ему запомнилась. Она была низкорослой, коренастой, со спутавшейся, в прилипших репьях серой гривой.

Помнил, как удивительно празднично и нарядно было в самой церкви. Бородатый батюшка с кроткими и серьёзными глазами долго что-то говорил ему, маленькому Ване. Он ничего не понял из его слов, но сильно оробел и делал всё, о чём его просили.

Потом бабушка тихо, но очень серьёзно попросила его никому не рассказывать о том, что его крестили. Он долго держал данное ей обещание. Рассказал об этом только несколько лет спустя другу Сашке, и то по большому секрету.

Это случилось, когда Иван давно уже был пионером. Из памяти его начали стираться воспоминания о крещении.

В тот год очень долго и сильно болела бабушка, и они давно не виделись.

Как-то утром в воскресенье, когда он спал в своей комнате, его разбудили голоса. Кто-то приехал к ним. Это была бабушка! Она вошла к нему. Села на кровать. Бабушка гладила его по голове и как-то очень грустно смотрела. Ещё толком не проснувшись, Ваня крепко прижался к ней. От бабушки всегда вкусно пахло травами, хлебом и ещё чем-то необъяснимо родным и тёплым. Она сказала ему, что уезжает сегодня в больницу и заехала к ним попрощаться.

– Возвращайся скорее, я буду тебя ждать, – ещё крепче прижался к ней Ваня.

Бабушка ничего не ответила, только задумчиво покачала головой. И, обняв его, со словами «Возьми, пожалуйста, пусть он тебя хранит» надела на Ивана маленький серебряный крестик на тонкой верёвочке.

Первым желанием Вани было сразу снять его, сказав: «Не надо, бабуль».

Но внезапно его словно окатило волной тепла, идущего от груди – оттуда, где висел крестик. Это было так сильно и неожиданно, а тепло было такое живое, что с ним невозможно было расстаться. Хотелось укутаться в него, как в тёплое одеяло, накрыться с головой и греться, греться…

Поэтому крестик он так и не снял.

Через две недели бабушки не стало.

Она не вернулась из больницы. А Иван ещё долго носил, не снимая, её крестик. Снял он его после разговора с Саней. Тот случайно заметил верёвочку на его шее и начал расспрашивать. Иван всё ему рассказал. И о своём давнем крещении, и о бабушке. К его удивлению, Санёк очень серьёзно отнёсся к его словам. Он полез к себе в карман и достал небольшую тряпицу, развернул её и показал Ивану маленький деревянный крестик.

– Я тоже крещёный, – тихо, оглядываясь по сторонам, признался ему Санёк. – Но ты лучше его не носи на шее – засветишься. Ничего хорошего из этого не выйдет. Носи так же, как я, – где-нибудь в кармане, и всё.

С тех пор этот крестик как память о бабушке Иван всегда носил с собой. Но не на шее, а завёрнутым в небольшой отрезок ткани. И сейчас крестик был с ним, спрятанный под подкладку обложки его красноармейской книжки.

Поэтому, услышав тогда в госпитале вопрос Маркина, Иван, как когда-то и его отец, не смог твёрдо и однозначно ответить на такой, в общем-то, простой и прямой вопрос.

Он не мог назвать себя ни верующим, ни неверующим. Он не умел креститься и никак не мог понять этого движения. Хотя помнил, что всегда, когда пытался перекреститься, в груди от этого странного движения просыпался тёплый огонёк и на миг согревал его. Тепло было такое же, как тогда, когда бабушка надела на него крестик на верёвочке.

Никакая сила не смогла бы заставить его сказать, что он отвергает Бога, что Бога нет.

Иван не находил для себя ответа на мучивший его вопрос: происходит ли всё на земле по воле Господа? Или это люди сами совершают поступки, делая раз за разом свой выбор, и несут потом за это ответственность, а то и наказание?

Но часто получается, что последствия поступков одних ложатся тяжёлым, роковым бременем на других. За что они расплачиваются? Здесь Иван наталкивался на не разрешимое для него противоречие. А война со всей своей неприглядностью, ужасом и горем только обостряла это ощущение.

Однажды Монах сказал ему:

– Вань, ты просто как Левин из «Анны Карениной». Тот всю свою жизнь был верующим человеком и не знал об этом. Всё сомневался, искал. А понял это, только когда ему показалось, что близким грозит смертельная опасность. Тогда он искренне и «доверчиво, как в детстве» просил у Бога прощения и помощи.

Иван читал «Каренину», но ничего подобного о Левине припомнить не смог.

А Монах продолжил:

– Так и ты. Вспомни, когда ты что-то очень искренне просил у Бога. Бомбёжки не в счёт, конечно. Если вспомнишь это или попросишь искренне, то и сам вспомнишь и осознаешь, что человек ты верующий и всегда таким был. Но только знай, Иван: вера – это тебе не просто так, ощущение какое. Это постоянная внутренняя работа.