Для Ольги наступили дни, заполненные тяжёлой работой в госпитале. Она ежедневно видела боль и страдания других людей, и это помогало ей не думать о собственном горе.

В те дни Ольга всё делала механически. Просто потому, что так было надо. Надо было помогать раненым, надо было принимать пищу и надо было забываться сном после многих часов непрерывной работы.

Ольге иногда представлялось, что она стоит у непрерывно работающего конвейера. Это был конвейер страданий. Страданий сильных мужчин, бойцов, получивших ранения.

Перед глазами Ольги плыли перевязанные ноги, руки, головы, маячили бинты, шинные, гипсовые повязки. Они продолжали плыть перед ней, когда она закрывала глаза, засыпала, проваливалась в сон.

Сны ей если и снились, то какие-то рваные, беспокойные. Как будто она всю ночь плутала по тёмным запутанным дорожкам. Перед тем как проснуться почти всегда на короткий миг она выходила из бесконечных тёмных коридоров куда-то к свету, где были мама с папой. И она каждый раз радовалась во сне тому, что они живые и разговаривают с ней. Как горько, особенно в самые первые секунды, было потом просыпаться!

Раненых прибывало в госпиталь всё больше и больше. Каждый из них по-своему справлялся со свалившейся на него бедой. Были и те, кто не скрывал своей радости от ранения. Радости, что благодаря этому остался жив и нескоро отправится на фронт. А может, и вовсе не отправится.

Но много было и тех, кто отчаянно стремился опять на передовую, горестно досадуя на своё несвоевременное и такое неудачное ранение. Ранение, которое лишило его права быть рядом со своими товарищами и бить с ними врага. Многие, находясь в бреду и жару, продолжали воевать, кричали и размахивали руками.

В сентябре к ним поступили три танкиста из разных экипажей. Все они лежали рядом. У одного из них, командира танковой роты, было пулевое ранение в грудь. Ранение было средней тяжести, пуля не задела никаких жизненно важных органов, и танкист шёл на поправку.

Двое других были очень тяжёлые. Они сильно обгорели и были забинтованы с толстым слоем ваты. За ночь всё это промокало, и приходилось подбинтовывать несколько раз.

У одного сильно обгорела вся левая половина тела, был выжжен левый глаз. Он мог говорить слабым свистящим шёпотом. Губы у него были обожжены, и на них постоянно лопались красные от запёкшейся крови корки и проступали кровавые каналы.

У другого, тоже сильно обгоревшего, практически отсутствовала нижняя половина лица и правый глаз. Он не говорил, а только приглушённо хрипел, когда пытался что-то сказать.

Ольга часто, особенно в первые дни, как поступили к ним эти танкисты, подходила к этим двоим. Смотрела, проверяла, как они. Из-под кучи бинтов хрипло раздавались прерывисто-свистящее горячее дыхание и редкие стоны.

У одного, самого тяжёлого, из отверстия среди бинтов на лице, там, где должен был быть рот, края бинтов постоянно окрашивались расползающимися розовыми кругами. Плотно забинтованные руки тяжело покоились на груди. Положив пальцы на бурые пятна бинтов, Ольга чувствовала сильные удары сердца. Ей казалось, что там у танкиста вместо сердца – раненый зверь, попавший в западню из марли и бинтов, который рвётся у него из груди на свободу.

Она жалела их. Ещё вчера это были крепкие воины-богатыри, они врывались в ряды врага, уничтожали его, сминали своими танками его технику. А сегодня лежат беспомощные, замотанные в бинты, словно большие тряпичные куклы, и терпеливо надеются на успешное лечение и выздоровление, понимая, насколько это будет трудно и долго.

Танкист – командир роты Александр Трофимов, который шёл на поправку, рассказывал Ольге:

– Приказ у нас был прост: не пустить немца любой ценой! Всё! Я тогда, перед своим ранением, собрал командиров взводов, объяснил им обстановку. Двинулись вдоль дороги. Головным шёл мой танк. Атаковали на скорости, совершенно не имея понятия, сколько фашистов там, есть ли у них танки, противотанковые орудия. Не до того нам было. Я осмотрелся – из десяти танков за мной идут только восемь, двух, вот этих, – он показал рукой в сторону лежавших рядом двух танкистов, – в строю нет.

Танкист тяжело закашлялся. Потом, отдохнув немного, продолжил:

– Смотрю: один вертится на гусенице, другой ведёт огонь с места. Восхитился я ими тогда: «Какие же молодцы эти ребята, танки не бросили, ведут огонь с места, поддерживают нас, пока остальные жмут вперёд». Тут их одного за другим и подбили. Ребята эти единственные из своих экипажей уцелели. А ведь, ты знаешь, никогда бы им здесь не лежать, если бы не наша санитарка Мария. Но она не обычная санитарка! Она единственная, в том числе и среди санитаров-мужчин, кто смелость имеет вытаскивать раненых танкистов из горящих машин. Она их обоих и вытащила. Как она так может, ума не приложу! Даже мне, которому не раз приходилось драпать из подбитых и горящих танков, трудно себе представить, как на такое может решиться человек, тем более женщина. Да мы все убегаем без оглядки из этого бурлящего страшным пламенем бронированного гроба. И удираем не только от огня. Там же на дне лежит целый арсенал, до десятка снарядов, куча гранат и пулемётных дисков с патронами. И это всё в любой момент может рвануть! И вот мы, мужики, из горящих танков удирали, а она, натянув на лицо лётные очки, чтобы мгновенно не выжгло глаза, бросалась в люк и вытаскивала раненых или просто оглушённых или растерявшихся танкистов.

Командир танковой роты надолго замолчал. На его лице застыло удивлённое выражение, словно он сам не верил тому, о чём только что говорил.

Ольга принесла ему воды. Он отпил, немного отдышался и стал рассказывать дальше:

– Потом и по моему танку вдарило. Машину круто рвануло влево. И стоим! Что делать? А меня ещё в нашем танковом училище учили: «В таком случае командир должен перейти в другой танк и продолжить управлять боем». Да, думаю, задача… Кругом разрывы, стрельба. Я люк приоткрыл, гляжу: недалеко от меня, метрах в двадцати, наш танк. И движется потихонечку в моём направлении. Заметил, значит, что мой танк крутануло. Выскакиваю на землю. Уже к нему двинул было. Но тут меня пулей в грудь и уложило на месте. Ничего дальше не помню. Пришёл в себя в медсанбате.

Оба тяжелораненых танкиста молча, без единого звука, стоически переносили все перевязки. Невозможно для Ольги было забыть той яростной сосредоточенности и тоски, с которой на неё из-под марли уцелевшими глазами с красными вывернутыми веками и гнойными заплывами смотрели эти двое.

Глядя на раненых бойцов, Ольга думала, что её сердце не сможет вместить в себя столько сострадания и жалости, столько боли, сколько проходило через него здесь, в госпитале. Казалось, что на нём остаются незаживающие рубцы и что в какой-то момент оно просто взорвётся изнутри от неимоверного давления. Но раз за разом она гнала от себя эти терзавшие её мысли и образы и, стиснув зубы, пыталась изо всех сил помочь раненым.

В такие моменты Ольга всегда начинала думать об Иване, и задвинутая далеко внутрь тревога за него оживала, просыпалась и начинала ворочаться внутри неё, отнимая силы и заполняя все мысли. Но вместе с тревогой сразу просыпалась и надежда, которая успокаивала, утешала её, тихо шептала, что с Ваней всё хорошо, и они обязательно встретятся.

Во время работы в госпитале Ольге несколько раз приходилось сопровождать на санитарном пароходе раненых, которых отправляли в эвакогоспиталь Саратова.

Это были страшные и опасные рейсы.

Но после 23 августа ощущение и понимание любой опасности стало для Ольги привычным чувством, и к нему почти не примешивалось чувство страха. Была какая-то равнодушная усталость, и Ольге в моменты наибольшей опасности отстранённо думалось: «Если это случится сегодня, сейчас, то скорей бы… Лишь бы всё кончилось быстро».

А таких моментов было достаточно. И на пароходе далеко не все одинаково переносили страх – как раненые, так и команда санитарно-транспортного судна. Опасность подстерегала их и с воды: путь часто бывал закрыт минами, и судно долго стояло у берега в ожидании их устранения; и с воздуха: Волгу постоянно бомбили; и с берегов, где мог оказаться вражеский десант. Их пароход попадал несколько раз под бомбёжку и один раз под обстрел берегового десанта.

Во время одного из авианалётов пароход загорелся, и именно тогда Ольгу, так же как и многих на пароходе, охватил сильный, парализующий волю страх. Сразу две стихии – огонь и вода – несли людям смерть. Ничего не могло быть хуже и страшнее пожара на пароходе с ранеными, особенно когда на них с немецкого самолёта обрушивались пулемётные очереди. Эти очереди с сухим треском проламывали крышу, деревянные простенки кают и палубу.

Ольге отчётливо представились те полузатонувшие и обгоревшие суда, мимо которых они прошли накануне.

«Так и от нас могут остаться лишь одни плывущие по Волге обгорелые обломки», – успела она подумать.

Но ей удалось взять себя в руки. Бояться было просто некогда. Надо было успокоить раненых и помочь им. Особенно тяжёлым. Помочь другим медсёстрам перенести тяжелораненых с верхней палубы ниже, в укрытие.

На горящем пароходе началась паника.

Люди заметались по палубе, многие падали, настигнутые сверху пулемётными очередями. Некоторые легкораненые бойцы, поддавшись панике, выхватывали друг у друга спасательные пояса и прыгали с парохода в воду.

Ольга вбежала в палату-каюту к тяжелораненым. Со всех сторон кричали:

– Сестрички, не бросайте нас! Быстрее сюда, милые! Меня, меня возьмите!

Раненые, кто мог, ползли по полу к выходу из каюты. Страшно было смотреть, как тяжелораненые, которых ещё вчера с трудом переворачивали на койке, которые стонали от боли при малейшем движении, теперь сами ползли в громоздких гипсовых повязках или шинах, цепляясь руками за ножки прикрученных к полу коек, волоча раненые ноги.

К ней тянули руки…

Несколько пуль прошили шкаф с медикаментами, по каюте звонко брызнули осколки стекла, резко запахло йодом и камфарой.

Один тяжелораненый лейтенант громко требовал выдать ему оружие, и слёзы злости текли по его щекам. Ольга с двумя другими медсёстрами начала осторожно перекладывать раненых на носилки.

Мужчины, оказавшиеся здесь, будучи безоружными, остро переживали свою незащищённость и бессилие перед лицом спокойно расстреливавшего их врага. И совершенно беззащитным был сейчас их пароход перед фашистским лётчиком, самолёт которого отделился от группы из шести летевших над Волгой немецких машин и кружил над ними.

Через какое-то время, показавшееся Ольге вечностью, видимо решив, что здесь он уже всё сделал, немецкий самолёт дал ещё одну длинную очередь по пароходу и ушёл в сторону. Полетел догонять свою группу.

Адский шум моторов, давивший сверху, постепенно стих. В перевязочную начали вносить новых раненых – тех, кто пострадал от обстрела. Пожар удалось потушить. Команда вылавливала и втягивала на борт тех, кто успел прыгнуть в воду и не утонул. Убитых сложили в отдельную каюту.

Дни летели быстро – один за другим. Близился октябрь сорок второго.

Ожесточённые, кровопролитные бои давно переместились с подступов к Сталинграду на его улицы. До конца сентября немецко-фашистские войска потеснили 62-ю армию, захватили значительную часть высот, в центре города вышли к Волге. Немецкой авиацией был полностью разрушен вокзал Сталинград-1. Постоянно шла яростная борьба за господствующую над городом и Волгой высоту 102, названную в сентябрьском приказе 62-й армии Мамаевым курганом. Но овладеть Сталинградом полностью врагу не удалось. Сейчас основными центрами боёв стали заводские районы города.

Тревога за Ивана постоянно жила в Ольге: «Где он? Что с ним?» Но она чувствовала и верила, что он жив.

Тяжело было ей продолжать работать в этом госпитале. Без Нины, без Глаши. Вдали от опустевшего без родителей родного города, который яростно сопротивлялся натиску захватчиков. Ей страстно хотелось быть как можно ближе к Сталинграду. Только он да Ваня у неё теперь и остались.

Она несколько раз говорила с главврачом о своём переводе медсестрой либо в Сталинград, либо поближе к городу. В конце концов Ольге удалось получить направление в один из заволжских госпиталей, расположенный достаточно близко от Сталинграда, на левой стороне Волги. Все медучреждения Заволжья испытывали острую нехватку младшего медицинского персонала. Поэтому вопрос с её переводом решился быстро.

Под вечер 3 октября Ольга приехала в свой новый госпиталь. Он был размещён под землёй и замаскирован сверху. Знакомясь с обстановкой, она помогала старшей медсестре, красивой высокой девушке Зинаиде Громовой, разбирать бумаги, списки выбывших и поступивших раненых.

В одной из стопок бумаг сверху, быстро пробегая глазами список фамилий, написанный ровным, аккуратным почерком, она наткнулась на запись, от которой закружилась голова: «И. Волгин, мл. сержант, поступил 15.09.1942». Сердце забилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.