На прибывающих в госпиталь все тут же набрасывались с расспросами. Всех интересовала боевая обстановка в городе. Ежедневно все слушали и читали сводки Советского информбюро, но они были скупыми и немногословными. Было понятно, что другими они сейчас и не могли быть.

В сводках сообщалось о продолжающихся напряжённых боях на Сталинградском фронте. При этом как в утренних, так и в вечерних сообщениях сдержанно добавлялось, что «на других фронтах существенных изменений не произошло». Писали об отражении атак противника западнее, юго-западнее и северо-западнее Сталинграда.

В сводках сухо говорилось о «боях на окраинах Сталинграда», несмотря на то что бои давно уже шли в самом городе. Осторожно упоминалось, как на том или ином направлении «противник отдельными группами танков и автоматчиков вклинился в нашу оборону». Много писали об уничтожении гитлеровцев, проникших в расположение советских войск, о разгроме полков румынской пехоты, о количестве сожжённых немецких танков, автомашин, о подавлении артиллерийских и миномётных батарей противника и о сбитых немецких самолётах.

Неизменно сообщалось, что «с целью поддержки обескровленных дивизий немцы подбрасывают новые и новые резервы, с которыми наши части ведут ожесточённые бои».

Изредка в сводках звучала информация об уличных боях, переходящих в рукопашные схватки, о постоянных контратаках наших частей, а также о том, что в ходе напряжённых боёв отдельные улицы и дома в городе по несколько раз переходят из рук в руки.

Трудно было Ивану слушать это. В такие моменты он сильно досадовал на своё вынужденное бездействие. Всеми мыслями, всей душой своей он был там – на горящих и дымящихся улицах родного города. Туда он стремился – в эту драку, к своим. И страстно желал как можно быстрее выписаться из госпиталя.

В одном из вечерних сообщений упоминалось об ударах, наносимых немецко-фашистским войскам кораблями Волжской военной флотилии. Сообщалось о том, как они истребляют батальоны немецких и румынских солдат, подбивают танки, подавляют артиллерийские и миномётные батареи противника. Ивана при этом охватывала неописуемая гордость за Александра Дудку. Он знал, что эти сообщения были и про Сашку, что тот лихо воюет на своём бронекатере. Его бронекатер выполнял боевые задачи: артиллерийско-пулемётным огнём уничтожал противника, обеспечивал снабжение наших войск на правом берегу, доставляя боеприпасы и продовольствие, а главное – эвакуировал на левый берег раненых. Ивану представлялось весёлое, азартное и злое лицо Сашки, лупящего из своих крупнокалиберных пулемётов по врагу. Он чувствовал, что Саня жив и дерётся отчаянно.

В сводках Советского информбюро каждый день подробно перечислялись количественные потери фашистов в живой силе, технике и никогда ничего не сообщалось о наших потерях. Но все в палате представляли себе ужасающий масштаб наших потерь в боях за Сталинград. Это становилось понятно из разговоров вновь прибывающих в госпиталь раненых.

Первые сентябрьские дни боёв в городе были тяжелейшими, критическими в истории всей обороны Сталинграда. Враг, не считаясь ни с чем, бросил на город свои отборнейшие кадровые дивизии, танки, сотни самолётов. Сосредоточил огонь тысяч орудий. Немцы через развалины города рвались к Волге, в район переправ.

Все рассказы раненых, сбивчивые и обстоятельные, эмоциональные и сдержанные, подробные, последовательные и «перепрыгивающие» со дня на день в разной хронологии, сливались у Ивана в голове в одну большую картину тех жарких дней.

Иван жадно слушал, и ему представлялись улицы Сталинграда такими, какими он их помнил с детства. Родной город уже никогда не будет прежним, каким он сохранился в памяти людей, живших в нём.

Многие рассказывали неохотно. Давила тяжесть воспоминаний об этих жестоких боях. Защитники сражались с захватчиками всюду, где только появлялась первая возможность: в узких переулках и на широких сталинградских площадях, в огородах, садах, крутых оврагах, городских канавах. С фашистами дрались в домах, квартирах, подъездах, на этажах и в комнатах, среди остатков домашней обстановки, сломанной мебели, разбросанных вещей, цветов в горшках, стоящих на разбитых подоконниках, книг, оставленных жильцами. Дрались на раскуроченных кухнях, засыпанных осколками битой посуды, и в полуразрушенных подвалах.

Два дня назад к ним в палату из соседнего отделения принесли обгоревшего и раненного в ноги бойца Евгения Мышкина. Весь первый день полностью забинтованный, короткий и полноватый Мышкин лежал молча, тяжело и удручённо вздыхал, кряхтел и ворочался на койке. Он напряжённо слушал, о чём говорят в палате, и почти ни с кем не разговаривал. На все расспросы Маркина и других раненых Евгений отвечал односложно и неохотно, пристально и неторопливо разглядывая каждого вопрошавшего через узкую прорезь на туго обмотанной бинтами голове.

На второй день, отоспавшись, отлежавшись и словно присмотревшись внимательнее ко всем, кто был в палате, и привыкнув к ним, Евгений разговорился.

Он был родом из Самары. Дома у него остались жена с двумя дочками. К началу Сталинградской битвы Мышкин в звании сержанта служил пулемётчиком сводного полка стрелковой дивизии. Ранило его на второй день боёв в Сталинграде, после того как его дивизией была предпринята неудачная попытка отбить захваченный немцами аэродромный посёлок и им пришлось отступать с боями вглубь города.

Иван с другими ранеными слушал Мышкина.

– Рванули мы туда ни свет ни заря, – медленно, совершенно спокойным, ровным и тихим голосом, с которым так не вязались его блестевшие на сплошь забинтованной голове глаза, начал рассказывать Евгений. – Ещё и четырёх утра не было. И представляете, сунулись мы к фрицам без разведки, артподготовки, естественно, и с воздуха нас тоже никто не поддерживал.

– Эх, авиация наша. Так её раз-эдак, – понеслось сразу со всех сторон. – Где она вся летает? Фашистов в воздухе – что комаров на болоте, а наших – шиш да маленько! Вот и долбят нас сверху, как букашек каких.

Но на особо говорливых зашикали, а Мышкин продолжил уже гораздо быстрее, повышая свой немного дрожавший голос:

– А главное – наши соседи ни слева, ни справа тоже нам были не подмога. Ну, напоролись, конечно, на фрицев сразу. Комбата убили. Старшего политрука тоже очередью пулемётной пополам срезало, когда он в атаку наши залёгшие было цепи подымал. А фрицев там – тьма-тьмущая. Теснить нас начали. Командование наше из-под огня сбежало. Мы уже без них отступали, отстреливались. На следующий день и комполка, и комиссар были за это расстреляны.

Евгений, словно споткнувшись о последнее слово, замолчал, задумался. Потом, тряхнув головой, глухо откашлялся, оглядел всех слушавших его в палате, поворачивая забинтованную голову, и стал рассказывать дальше:

– Фашисты в город свиньёй вклинились, а мы, отойдя со своих позиций, в подвалах, за зданиями и на чердаках залегли, попрятались и поджидаем их. Заехали они во дворы, помню, нагло так, по-хозяйски. Из машин да с самоходок своих повыпрыгивали. Орут чего-то друг другу, гогочут, довольные все. Твари такие! По домам шарить пошли. Ворюги – они и есть ворюги с большой дороги. Ну, тут мы по ним со всех сторон и вдарили! Весь гонор и веселье их огнём стёрли с рож довольных. Как тараканы, кипятком ошпаренные, фрицы попадали и расползаться стали. Не ожидали засады, твари! Целую кучу мы их перебили. Остальные сбёгли.

Слушавшие Евгения бойцы одобрительно загудели.

– Так и воевали потом, метр за метром. То мы их гоним, то они нас теснят. Последнее, что помню, – как прижал нас немец около пивзавода. Пулемётные очереди фашистские били как из водопада, без остановки. Много наших полегло. Я в землю вжался, лежу. ППШ над собой приподнял, дал очередь. Так мне сразу его расхреначило пулемётом и кисть зацепило. А тут ещё и мины в нас полетели. Мы тогда, кто остался ещё, оврагом отползать к первой переправе начали. А эти твари нашу же пушку брошенную развернули и по переправе из неё лупят. А в промежутках из громкоговорителей нам что-то орут. По-русски вроде даже. Ни черта не разобрать, слышно только «Вольга, буль-буль» да «швайне». Тут меня и накрыло, взрывной волной отбросило и осколками по ногам посекло. И всё – как выключило, даже боли не помню. Очухался, когда меня на левый берег санитары переправляли.

Мышкин горько усмехнулся и, посмотрев на свои руки, добавил:

– Это на переправе-то, кстати, у меня вся морда и руки обгорели. А не в бою совсем: мы под обстрел попали, наша баржа загорелась. Так горящая и шла через Волгу. Все кто куда, а я с другими тяжёлыми лежу. У кого ноги перебило, а кто в беспамятстве лежал. Огонь совсем рядом со мной. Какая-то деревяшка горящая прямо на меня свалилась. Огонь на меня и перекинулся. Я ору благим матом, пытаюсь на руках отползти, а сам горю весь. Спасибо сестричке, что с нами была. Оттащила меня к краю. Огонь сбила. Мне потом, через неделю, когда я здесь уже, в госпитале, был, наш старший сержант Кобяков Егор – он в соседней палате сейчас – рассказал, что ту самую нашу 76-миллиметровую пушку они к вечеру в рукопашной у немцев отбили. Дрались всем, что под руку попадалось: кусками арматуры, камнями и кирпичами. Потом эту пушку в сторону Госбанка, где фашисты засели, развернули и огнём все их пулемётные точки погасили. Это сильно помогло обеспечить плацдарм для высадки первых переправлявшихся на правый берег подразделений 13-й гвардейской стрелковой дивизии Родимцева.

При упоминании дивизии Родимцева все почтительно замолчали. Это имя и эта заслужившая себе славу дивизия были здесь многим знакомы.

Гвардейцы генерал-майора А. И. Родимцева, более 10 тысяч человек, переправлялись через Волгу ночами с 14 на 15 и с 15 на 16 сентября. Они сразу отбросили противника от района центральной переправы, очистили от фашистов многие улицы и кварталы. Тем самым не допустили разобщения фронта нашей армии в центре Сталинграда. Они вышли на железную дорогу, отбили вокзал. Но главное – совместно с частями 62-й армии овладели Мамаевым курганом, ставшим впоследствии местом самых тяжёлых и кровопролитных боёв во всей Сталинградской битве.

Обозначенный на фронтовых картах как высота 102, Мамаев курган имел важнейшее значение. С его вершины, где часто бывал Иван до войны, хорошо просматривались переправы, промышленные объекты, вокзал, речной порт. Также отсюда открывался вид на Волгу и обширные территории Заволжья. Как раз в Заволжье находился госпиталь Ивана, и здесь же располагались наши штабы и резервы. Враг до десяти и более раз в день атаковал Мамаев курган. Бывали дни, когда его вершина несколько раз переходила из рук в руки.

Именно где-то в районе северо-западного склона Мамаева кургана действовали сейчас части стрелковой дивизии Ивана.

«Как там наши? – напряжённо думал Иван о своих товарищах и всех бойцах-братьях разведгруппы. – Быстрей бы уж к ним».

В соседней палате лежал раненый боец-разведчик, сибиряк Максим Капитонов. Макс – так его все звали – был небольшого роста, совсем не богатырского телосложения, но и в его голосе, и в неторопливых движениях чувствовалась глубоко скрытая сила. Глядя в его слегка прищуренные, отдающие холодом глаза, Иван понимал, что не хотел бы оказаться на пути у этого тихого паренька.

Макс рассказывал:

– Нам в разведку по склону Кургана в ночь надо было идти. А накануне в той стороне грохот стоял просто небывалый. Волнами по тридцать юнкерсов пикировали и наших бойцов в упор бомбами засыпали. К ночи всё стихло. Мы в разведку туда пошли. А там, веришь, на склонах ступить некуда от мёртвых тел. Трупы врагов, словно в какой-то адовой мясорубке, перемешаны с телами наших погибших ребят. И под ногами скользко от крови. Никогда я этого не забуду…

Максим замолчал от подкатившего к горлу кома, лицо его сделалось каменным. Крепкие кулаки, белея костяшками, с хрустом сжимались и разжимались, словно Максим разминал в них что-то неподатливое. Коротко вздохнув, он продолжил:

– А с утра нам задача: взять высоту – и ни шагу назад. Закрепиться и удерживать до подхода основных сил дивизии. Приказ есть приказ, всё ясно. Ну и у наших всех, понимаешь, руки просто чесались – гадов этих передушить хотелось. Артподготовка короткая была. Хорошо ещё, что «Катюши» наши по ним лупанули. Тоже, правда, недолго. Не так, как обычно немец перед своей атакой долбит. Но всё же – подмога. Полезли мы…

А немец нас из всех орудий поливать начал так, что мама не горюй! Из миномётов, артиллерии, пулемётов так и льёт, так и льёт. Да ещё с воздуха его эти мрази поддерживают, пикирующие, мать их раз-мать, бомбардировщики. Голову поднять страшно, а идти вперёд надо.

Под этим свинцовым ливнем мы одним броском полотно железной дороги у подножия перемахнули. И всё вверх прём. Двигались небольшими группами. В удобных местах закрепляли пулемёты и прижимали немецкую пехоту. А сами рвём и рвём на вершину бугра. Чем ближе к вершине, тем плотнее немецкий огонь. Пулемёты их на флангах житья не давали. Народу покосили столько, что и не рассказать. И всё не унимаются. Как будто патронов у них бесконечные запасы.

Командира роты пулемётной очередью убило. Мы все залегли. Некоторые, смотрю, чуть назад попятились. А эта тварь как строчила, так и строчит. Тут кто-то из наших этому немецкому пулемётчику пулю прямо в лоб, под каску, всадил. Тот дёрнулся, на дно окопа рухнул. А второй их номер только попытался пулемёт с бруствера снять, так в него сразу несколько наших пуль угодило. Он и свалился рядом с первым. Тут комбат наш поднялся – и с криком «В атаку!» вверх. Мы все за ним рванули. Никогда я так быстро в горку не бегал.

Тут Макс недобро покосился на свою перебинтованную ногу. Досадливое выражение чуть скользнуло по его неподвижному, словно высеченному из мрамора, бледному лицу. Какое-то время он сидел молча, облокотившись на спинку своей койки, и смотрел не мигая в одну точку. Немного погодя зло продолжил:

– Ну а на самой высоте нас уже, итическая сила, не остановить было. Каждый знал, что назад пути нет. Творилось там, Иван, невообразимое! Мы фашистов резали и стреляли в упор. Ножами, штыками и касками их лупили. Отошли в итоге немцы, не выдержали нашего штыкового удара. Высота опять в наших руках оказалась.

На вершине мы стали быстро зарываться в землю. Копали на два метра и глубже. Спешно укрывали пулемёты. А нас сверху немец бомбил да артиллерия с миномётными батареями обстреливали. Кого в охранение выставляли – никто не оставался в живых. Бойцы, не ожидая команды, отбивали атаки. Сами бросались в рукопашные схватки, гибли, а высоты не сдавали.

Никто о себе не думал и спастись, выжить не пытался там, на Кургане. Каждый боец истинным героем был. Очень жарко, Ваня, там было. И сейчас там так. Сразу за нами и соседняя, девятая, рота нашего батальона заняла правый водонапорный бак, готовясь к круговой обороне. Рота… Одно название. Из всей роты, из почти ста двадцати бойцов, в строю только восемнадцать осталось.

Тут Максим умолк. И Иван увидел, что в холодных прищуренных глазах его дрожат слёзы.

Из других рассказов раненых Иван знал, что не менее жестокие бои развернулись и за другую господствующую высоту – 145,5. Сталинградцы называли её Лысой горой.

Эта гора, лишённая растительности, покрытая песком, – одна из наиболее высоких точек Сталинграда, открывающая панораму южной части города. В эти сентябрьские дни в тех районах города сражались войска 64-й армии. Перед ними стояла чрезвычайно важная и трудная задача: не дать 4-й танковой армии Гота войти в город с южной стороны.

А в Сталинград для обороны направлялись всё новые и новые силы. 19 сентября для усиления войск 62-й армии на правый берег Волги была переправлена 95-я стрелковая дивизия под командованием полковника В. А. Горишного. В ночь на 23 сентября на помощь 13-й гвардейской дивизии переправилась на правый берег часть 284-й стрелковой дивизии полковника Н. Ф. Батюка, которая с ходу, отбрасывая и уничтожая врага, продвинулась вперёд в направлении завода «Метиз» и юго-восточных склонов Мамаева кургана. В ночь на 28 сентября в город переправились два полка 193-й стрелковой дивизии генерал-майора Ф. Н. Смехотворова, которые сразу вступили в бой на западной окраине посёлка Красный Октябрь.

Тогда, 28 сентября сорок второго, приказом Ставки Верховного главнокомандования в районе Сталинграда были образованы два самостоятельных фронта: из состава Сталинградского фронта – Донской под командованием генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского, с включением в него 63, 21 и 4-й танковой, 1-й гвардейской, 24-й и 66-й армий; и из состава Юго-Восточного фронта был образован Сталинградский под командованием генерал-полковника А. И. Ерёменко, с включением в него 62, 64, 57, 51 и 28-й армий.

Бои велись непрерывно. Сталинград продолжал оставаться непреодолимой преградой для вермахта.

Особая гордость в те дни переполняла Ивана оттого, что огромную помощь нашим войскам оказывали жители города. Те, кто не эвакуировался и продолжал работать на предприятиях Сталинграда.

В госпитале все хорошо знали, что тракторозаводцы продолжали давать фронту танки, тягачи и военную продукцию. И это несмотря на то, что им приходилось работать практически под огнём. Всё чаще экипажи танков комплектовались теми, кто их восстанавливал. А танки вступали в бой уже за заводскими воротами.

В одной палате с Максом Капитоновым лежал раненый танкист Александр Киреенко. Он был небольшого роста, жилистый и крепкий, на голове – остриженная под горшок копна жёстких соломенных волос. Киреенко поступил в госпиталь в двадцатых числах сентября.

До войны Александр работал трактористом в своей родной деревне под Гомелем. В армию его призвали в начале июля 1941 года и сразу как тракториста определили в танкисты.

Потом его отправили в танковую школу под Воронежем, где он два месяца переучивался на механика-водителя танка. И Гомель, и деревушку его, где остались родители с младшим братишкой, к тому времени заняли фашисты. Поэтому из танковой школы своей рвался Александр скорее на фронт – родную землю освобождать. Но воевать ему пришлось в донских и приволжских степях.

Александру довелось управлять разными машинами, даже английскими, но самой любимой стала наша «тридцатьчетвёрка». Не по комфорту и удобству, а по самому главному для него критерию – шансам у экипажа выжить. У нашего Т-34 они были гораздо выше.

Потом были тяжёлые танковые сражения при обороне Воронежа. После Воронежа в составе 5-й танковой армии отступали к Сталинграду.

– Отступая так, дошли до самых стен Сталинградского тракторного завода, – с горечью говорил Александр Ивану, когда узнал, что тот родом из Сталинграда. – Каких-то триста метров до Волги оставалось…

В беседе с Иваном танкист признался, что ему было стыдно перед рабочими Сталинградского тракторного завода:

– Они там, ей-богу, все как есть до одного – герои! Ты только представь себе: небо от немецких самолётов аж чёрное. Вокруг пламя, дым коромыслом, взрывы, копоть. Крики и стоны повсюду. Такая, браток, неразбериха форменная, что себя не помнишь. Наши танкисты все по укрытиям попрятались. Один с перепугу под танк залез. Лежит там и не отсвечивает. А рабочие у станков стоят и своё дело делают. Железной выдержки люди! Будто бомбёжка их не касается. И отвлекаться им на всякие там бомбы, на них летящие, недосуг просто. Я сам видел: одного осколком зацепило, он упал. Его санитары быстренько так унесли. И пяти минут не прошло, как на его место другой встал. Да эти люди просто из стали сделаны! И это у них на глазах отступать? Да я лучше сразу в Волге утоплюсь или пулю в лоб себе пущу!

Танк Александра Киреенко подбили во время встречного боя в Сталинграде. От детонации взорвались остатки боекомплекта. Весь экипаж погиб, а он, получив контузию, попытался вылезти через передний мехводовский люк. Сам он об этом так рассказывал:

– До половины вылез и сознание потерял. Так и повис я на горящем танке: по пояс снаружи, а ноги внутри потихоньку горят. Ну чисто, как грешник в аду, на сковородке поджариваюсь. Но я этого уже не чувствовал. Спасибо братишкам-пехотинцам, что мимо танка пробегали, меня заметили и вытащили. Ноги горящие потушили, замотали и в медсанбат доставили. А так бы и сгорел весь и не заметил…