Иван очнулся от резкой боли. В его памяти, как на негативе фотографии, всё начало постепенно проявляться. Бой, перебежки, ранение, подскочивший к нему Айбек.

Его обожгло: «Феликс! Он закрыл меня!»

Перед этим земля качнулась или вздрогнула у него под ногами. Что-то заставило его резко остановиться, он сам не мог понять что. И тут его догнал Феликс. Одновременно сухо и отрывисто застучала автоматная очередь. Она подтолкнула Айбека к нему. Иван успел подхватить его. Потом была яркая вспышка, а за ней – взрыв. Их сильно ударило сбоку, швырнуло и впечатало в землю. Наверное, это была граната. Ивану показалось, что падали они очень медленно. Прежде чем они коснулись земли, он успел увидеть, как гаснет жизнь во вспыхнувших радостью глазах Айбека.

Помимо плеча тупой болью отдавало в бок и в одеревеневшую пониже колена левую ногу.

«Неужели это так гранатой зацепило?» – подумал Иван и огляделся.

В отдалении слышался непрерывный гул. Гремели разрывы артиллерийских снарядов. До места, где оказался Иван, доносился разноголосый шум боёв, идущих в городе. Голова кружилась и раскалывалась от боли. Наверное, у него была лёгкая контузия.

Он лежал у стены какого-то полуразрушенного строения. Рядом были несколько раненых бойцов. Один непрерывно стонал и просил пить. Двое оставались неподвижны. Скорее всего, без сознания. Над одним из красноармейцев склонились мужчина с женщиной. У них выше локтя были повязаны широкие белые ленты с красным крестом. Они перевязывали бойца, а тот скрипел зубами. Скрипел так сильно, что Ивану было хорошо слышно. Мимо по направлению к центру города проносилась техника, стремительно пробегали солдаты. В сторону Волги проезжали машины с красными крестами на бортах. Поддерживая друг друга, к переправам разрозненными группами шли раненые. Тяжелораненых санитары несли на носилках.

Иван был плотно обмотан бинтами вокруг туловища. Слева на боку сквозь повязку проступали кровяные разводы. Каким-то хитрым образом у него было перевязано, обмотано через подмышку левое плечо. Так же крепко была забинтована левая нога, снизу до колена. От икры расплывалось пятно, штанина до бедра была распорота.

Иван попытался подняться, но оттого, что сделал это резко, рывком, голова у него закружилась. В глазах потемнело. Он со стоном опустился на землю. Медсестра, перевязывавшая раненого, обернулась и сказала, почему-то улыбнувшись:

– Очнулся. Хорошо. Не вставай пока.

Полежав немного, Иван снова попробовал, уже осторожно, подняться. На этот раз ему удалось.

– Идти сам можешь? – спросил его парень с санитарной повязкой.

Иван кивнул, невольно сморщившись от боли, пронизавшей голову от кивка.

– Тебе надо на переправу. Там раненых отправляют на левый берег. Мы тебе тут всё наскоро перевязали. Раны нетяжёлые, но их нельзя запускать. Их обработать хорошо надо, возможно, извлечь мелкие осколки, особенно в боку. Ну как, дойдёшь?

– Попробую, – ответил Иван.

Он потихоньку попытался идти. Наступать на ногу получалось, хоть каждый шаг и отдавал болью. Голова всё ещё кружилась. У самой стены, где он лежал, валялось несколько невесть откуда взявшихся длинных сухих жердин. Иван выбрал одну из них, что была потолще да покороче. Используя её как костыль, побрёл к Волге.

К переправе со всех сторон тянулись люди. Здесь были и сталинградцы, и раненые красноармейцы. Многие из жителей почему-то были одеты в тёплые вещи. Они стремились покинуть город.

«Как много людей! – удивлялся Иван. – Почему их всех заранее не эвакуировали? Почему ждали, когда в город ворвутся немцы?»

Он подумал об Ольге. Представил, что, может, и она сейчас растерянно пробирается сквозь всю эту толпу к переправе. И сердце его сжалось.

В этой неразберихе Ивану удалось всё же сориентироваться. Он смог поговорить с дежурившим на переправе лейтенантом. Тот объяснил, что переправа идёт непрерывно, так как раненых и жителей грузят на обратные рейсы, доставляющие в город бойцов. Но основной поток пойдёт ночью. Днём переправляться очень опасно, даже с дымовой завесой. Немец постоянно бомбит и обстреливает Волгу. В первую очередь эвакуируют гражданских и тяжелораненых. Все остальные должны ждать своей очереди здесь, под высоким обрывом правого берега Волги.

Иван отошёл к обрыву и увидел, сколько тут скопилось народа. Весь берег под обрывом был усыпан людьми. Здесь были и тяжелораненые, лежавшие на носилках под открытым небом, и легкораненые, и гражданские. Многие раненые бойцы могли передвигаться только по двое или по трое, держась друг за друга. В таких причудливых связках каждый опирался на товарища и помогал другому.

Он чувствовал себя всё хуже и хуже. Голова гудела. К горлу подступала тошнота. Все движения сковывала навалившаяся на него слабость. Иван прилёг прямо на землю и мгновенно провалился в какое-то тягучее и дурное забытьё.

Очнулся от шума и грохота. Выли сирены, ревели самолёты, кричали и бегали люди, перепрыгивая через него и иногда больно задевая. Переправу и весь правый берег бомбили и обстреливали вражеские самолёты. Громко кричали раненые, звали на помощь. Тут и там на берегу горели какие-то обломки и несколько причаленных катеров и лодок. Посередине Волги пылала баржа, отдавая в небо густым чёрным дымом. По вражеским самолётам с левого берега били наши зенитки. Также вели огонь из крупнокалиберных пулемётов с бронекатера, стоявшего недалеко от правого берега.

Иван попробовал приподняться. Но тут кто-то большой и грузный, перепрыгивая через него, со всего маха пнул его по голове. От вспышки боли, разорвавшейся в голове, Иван отключился.

Когда пришёл в себя, не смог сообразить, долго ли был без сознания. Шум вокруг не стих. Иван лежал, смотрел в причудливо освещённое огнём небо, в котором то появлялись, то исчезали изрыгающие гул и огонь крылатые тени. Он никак не мог понять, какое сейчас время суток. От обилия нестерпимо яркого огня вокруг было очень светло. Но, похоже, всё-таки была ночь. Далёкими, но яркими отблесками, идущими со стороны полыхающего города, постоянно вспыхивало небо. Освещая реку и берег зеленоватым светом, к Волге медленно опускались, покачиваясь на парашютах, ракеты.

Голова пылала от жара, но при этом Ивана сильно знобило. Странное оцепенение охватило его. А шум вокруг всё не стихал. Вдоль берега метались какие-то тени. Ему начало казаться, что это немцы вышли к Волге, что они здесь, рядом с ним. От этой мысли его прошиб холодным потом страх. Оказаться перед врагом раненым и без оружия!..

Страшный грохот разорвал воздух. Это артиллерия била по центральным улицам Сталинграда. Потом он увидел, что от берега в сторону города движется какая-то чёрная лавина и услышал: «Ур-р-ра-а-а!» Он смог разглядеть, что это была наша морская пехота.

Из-за навалившейся слабости Иван не мог даже пошевелиться.

«Будь что будет», – пронеслось у него в голове.

Он закрыл глаза. На миг ему показалось, что весь шум стих. И Иван снова провалился в горячее забытьё.

В его воспалённой голове, охваченной этим забытьём, беспрестанно повторялся, словно прокручивалась патефонная пластинка, один и тот же сон. В этом беспокойном сне-забытьи ему виделось, что он плывёт по огненной реке. Но весь жар и шум только на поверхности, и, чтобы охладиться, надо закрыть глаза и нырнуть поглубже. Ему никак не удавалось закрыть глаза. Иван начинал злиться, закрывал глаза руками, но всё видел и через свои ладони.

Тогда он нырял глубоко с открытыми глазами. На глубине было тихо и прохладно. Он смотрел вниз и не видел дна. Вода вокруг была ярко-синего цвета. В темнеющей её глубине, далеко внизу, медленно проплывали какие-то исполинские рыбы размером с пароход. Да они вроде и были пароходами, только двигались, шевеля огромными плавниками.

Снизу, с палуб этих пароходов, Ивану радостно махали руками люди. Они звали и манили его к себе. Иван несколько раз пробовал нырнуть поглубже, пытался подплыть к этим удивительным рыбам-пароходам. Но тут понимал, что долго находится под водой без воздуха. А чем глубже он нырял, тем холоднее ему становилось. Сначала начинали нестерпимо замерзать ноги, потом холод сковывал уже его всего. И вот люди на палубе начинали махать ему всё медленнее, словно они засыпали на ходу. Он видел, что им тоже холодно. Лица их покрывались белым инеем, а на палубе под водой появлялся снег.

В такие моменты Иван поднимал голову туда, где вдалеке, над толщей зелёно-голубой воды, проглядывал кусочек неба, освещаемый яркими вспышками разрывов и всполохами огня. Внезапно этот кусочек начинал сжиматься. Он превращался в стремительно сужающийся круг, а сам Иван оказывался на дне глубокого колодца, заполненного водой. Стенки этого колодца со всех сторон начинали наползать на него. Нельзя было оставаться здесь! Иван начинал изо всех сил грести наверх, всё быстрее и быстрее, превозмогая апатию и усталость.

Он отчаянно стремился туда, к этому уже единственному здесь кругу света, работая руками и ногами. Наконец он выныривал на поверхность воды, судорожно хватая ртом воздух. На него снова обрушивались жар, огонь и неимоверный шум разрывов, перемешанный со стрельбой и людскими криками. Так продолжалось раз за разом. И он был уже не в состоянии отличить бред от реальности.

Очнулся Иван оттого, что кто-то немилосердно шлёпал его по щекам и при этом очень знакомым голосом настойчиво звал:

– Ваня, Ваня! Очнись!

Иван открыл глаза. Затылок страшно ломило. Вокруг было относительно тихо, только в отдалении не смолкала канонада. В глаза бил яркий свет.

«Значит, наступил день. Или утро…» – механически отметил про себя Иван.

Дурнота, одолевавшая его ночью, немного отступила.

Его тормошил кто-то, похожий на моряка. И кого-то он очень ему напоминал. Несмотря на то что у того по лбу была перебинтована голова и всё лицо было покрыто свежими глубокими царапинами.

Иван, уворачиваясь от очередного шлепка по щеке, перехватил руку «морячка» и вдруг узнал его. Это Саня! Саня Дудка тормошил его. Вот это да!

– Саня, ты откуда здесь? – слабо произнёс Иван и сам удивился тому, как тихо прозвучал его голос.

– Ну вот! – Санёк растянул оцарапанные губы в своей, как всегда, наглой и бесшабашной улыбке, которую Иван так был рад видеть.

– Очнулся! И меня узнал! Ну ты и рыцарь печального образа, узник замка Иф…

– Хватит меня колотить! Добить хочешь?

– А ты чего разлёгся? Лежит, такой важный из себя, руками размахивает.

И Санёк начал сбивчиво рассказывать:

– Я тебя давно приметил, только не знал, что это ты. Там, в двадцати метрах от тебя, троих ребят раненых осколками посекло. Так их всех убило. А ты немного в стороне был. Долго так лежишь. Я сначала подумал, что и тебя убило, да вижу, ты руками тут размахивать начал. Я к тебе. Дай, думаю, помогу брату-пехотинцу. Подбегаю к тебе, а это ты, оказывается! Вано! Собственной персоной. Ну и видок у тебя, Ваня. Ты б себя видел.

– На себя посмотри, чучело, – беззлобно огрызнулся Иван.

– Острим. Угу, это хорошо. Значит, жить будешь, – рассмеялся Санёк, опять обнажая ослепительно-белые на закопчённом и исцарапанном лице зубы.

Показывая на свою повязку, он добавил:

– Это я ночью головой хорошо о палубу приложился, когда по фрицам лупил. Один самолёт я зацепил немного. Он потом сразу смылся. Я, Ваня, с июля командир спаренной зенитной установки на нашем бронекатере. Крупнокалиберными пулемётами заведую. Это меня батя сюда «по блату» пристроил. – Санёк гоготнул и продолжил: – А что? Работа непыльная. По Волге туда-сюда шастай да бей фрицев что есть мочи. До этого я в береговой службе был, тоже командиром пулемётного расчёта.

Потом Саня спохватился:

– Да что я всё тебе зубы заговариваю. Ты вообще весь какой-то мокрый и горячий. Бинты вон все разболтались у тебя. Тебя в госпиталь срочно надо. Ну-ка подожди.

И Санёк, сорвавшись, побежал куда-то. Скоро он вернулся, набросил на Ивана свою куртку и сунул ему в руки фляжку с водой. Только сейчас Иван понял, насколько его мучила жажда. Он присосался к фляжке и выпил добрую её половину.

Напившись и отдышавшись, Иван почувствовал себя немного лучше.

– А, вот ещё, на, глотни, – Саня протянул ему другую, узкую, фляжку.

Иван сделал небольшой глоток и чуть не закашлялся. Жидкость обожгла его.

– Ну ты даёшь, Санька, – только и успел выдохнуть Иван.

По телу начало растекаться приятное тепло. В голове немного зашумело.

– Ага! – довольно хмыкнул Саня. – Другое дело! Ну, не увлекайся, тебе вредно. И тару попрошу вернуть.

Решили, что на левый берег он переправится ночью на Санином бронекатере, вместе с другими ранеными.

– Уж одно местечко-то для тебя у нас найдётся.

Пока ждали отправки, Саня рассказал Ивану о своей службе, о том, что отец его воюет в городе, в рядах городского ополчения. А он, Саня, всё лето работал на Волге.

– Такого я тут навидался, брат, что всего и не расскажешь, – говорил Санёк. – В августе фашист ежедневно к нам прилетал. Вся эвакуация и перевозка по реке очень сложная. Наш брат-волгарь здесь славно воюет и работает. Опасную работу делаем. Очень часто дожидаться темноты некогда, делаем рейсы днём, у фашиста на виду. Он и долбит нас с воздуха и с земли непрестанно. Да так, что иногда никакой дымовой завесы не надо. Всё и так в дыму, в огне да в водяных брызгах. Такая тут у нас, Ванёк, горячая банька каждый день случается. В день, бывает, по пять-шесть ходок делаем, а ночью – и того больше. На каждый рейс по несколько тонн груза тащим: снаряды для противотанковых пушек, патроны, мины, миномёты, и кухни полевые, и пушки иногда. Загружаемся всегда сверх всякой нормы и прём. Да мы-то ещё что! Мы – на бронекатерах. Как-никак почти военные корабли. Танки, можно сказать, плавучие. Для фрица у нас пушка семьдесят шестого калибра и пулемёты имеются. Да и катер наш скоростной, манёвренный, мелкосидящий, к любому необорудованному берегу, без всякого причала подойти может. И броня на корпусе! Нам-то всяко легче! А знал бы ты, сколько здесь народа на гражданских, совсем не оборудованных для войны, судах болтается! Вот эти – настоящие герои! Взять хоть тральщиков наших. Да я бы на их деревянных посудинах ни в жизнь не поплыл под обстрелом. В первый же день обосрался бы и сдох от страха. А они по Волге туда-сюда так и шныряют! И мины из Волги вылавливают, и расстреливают эти мины, реку очищая. И раненых с жителями из города эвакуируют, и в город боеприпасы, грузы и пополнение тащат. И все они в дырах от снарядов и пуль, все латаные-перелатаные ходят по реке. Иногда даже, фашистом подбитые, горят, а рейсы делают. Вот это черти так черти, – продолжал восхищаться своими собратьями-волгарями Санёк. – А фашисты эти, тварюги, как оголтелые постоянно бомбят все переправы на Волге и набережные. Никого не жалеют. Ни, само собой, военных, ни даже мирное население. Такое тут случается, что и не верится, что так бывает. История тут у нас вышла. Сталинградцы, кто в городе был, прорываются на переправу, из города бегут. А я сегодня одну женщину, наоборот, в город доставил. Не хотели её на борт брать. Но она настырная, кричит на всех. Бумаги у неё все в порядке. Переправа ей разрешена. Подписей одних штук пять, и все ей эту переправу в город, войной охваченный, одобрили, значит. Я ей говорю: «Куда же ты, дурында такая, лезешь? Немцы, почитай, чуть ли не к Волге вышли. Там бойня идёт. Артиллерия вовсю лупит. Стрельба, пожары». А она мне отвечает: «Семья у меня там осталась». Э-эх… Как высадились на правом берегу, так она в город, горящий и воюющий, и побежала. Вот такие дела. Жалко-то как её. Ведь сгинет там, в пекле эдаком. А ничего не попишешь – семья. Эх, не должно быть женщин на войне. Не для того они созданы. Была бы моя воля – и близко бы ни одну к войне не подпустил. Ты бы знал, Ваня, сколько здесь пароходов, катеров и лодок с августа потонуло. А в них и старики, и женщины, и дети! Если большая посудина ко дну идёт, то людям на ней выплыть нереально. Лишь при редкой удаче одна десятая от всех пассажиров выплывает. А несколько раз было, что после обстрела большие пароходы на мель садились. Так они сразу в беззащитную мишень для фашистов превращались! Дети, женщины кричат, стонут, многие в воду бросаются, а зверюги эти всех до единого норовят расстрелять.

Кулаки у Сани при этих словах сжались, а всегда весёлое и жизнерадостное лицо приобрело жёсткое, злое выражение.

– Мы их, конечно, как могли били, бьём и дальше бить будем. Но мало у нас авиации. А с земли и воды немного набьёшь. Меня три раза ранило. Так, ерунда в общем. Ты же знаешь, Вано, я ведь как кошка. На мне всё быстро заживает. В медсанбат почти и не обращался ни разу. Хотя там такой интересный женский контингент имеется. Закачаешься просто. Я тут с одной сестричкой очень даже подружился. И не один раз уже.

– Саня, ты неисправим просто. Как ты вообще на войне об этом думать можешь?

– А я всегда об этом думаю, – ответил, улыбаясь, Санёк.

Переправиться на левый берег Иван смог только к ночи. Всё это время через Волгу шла интенсивная переброска резервных частей подкрепления для Сталинграда. Из города на левый берег вывозили тяжелораненых. Для обороны был дорог каждый час, поэтому переправу подкреплений на правый берег приходилось делать днём, под непрерывным огнём фашистов. После высадки эшелоны подкреплений немедленно вступали в уличные бои.

У бревенчатого причала, куда они подошли в сумерках, был пришвартован Санин бронекатер. Погрузка раненых заканчивалась. Иван рассмотрел невысокую башню-рубку с выведенным на ней белой краской номером. Ему показалось, что катер очень глубоко погружён в воду, такой малой смотрелась вся его надводная часть.

Они поднялись по трапу на катер. По бронированной палубе с перилами по бортам Санёк провёл Ивана в рубку. Когда за ними захлопнулась тяжёлая бронированная дверь, Иван ощутил, как здесь тепло и вместе с тем очень тесно. Впереди за работой стоял рулевой, справа – вошедший за ним командир, а слева пристроился Саня.

Мерно стучали моторы. Катер шёл, как показалось Ивану, довольно медленно. В узкую смотровую щель он с трудом различил, как они огибают небольшой остров. Видимость была плохая. В темноте то и дело вспыхивали разрывы снарядов. От них озарялось небо. Когда были примерно на середине реки, совсем рядом три раза подряд разорвались снаряды, поднимая вверх сероватые, с мутным белым отливом, водяные столбы. Командир дал команду прибавить ход. Моторы взревели, и катер рванулся вперёд так, что всех в рубке качнуло. Ивана замутило, голова закружилась, он навалился на Сашку, тот крепко обхватил его. Теперь катер шёл быстро. В рубке молчали. Все присутствующие смотрели на приближающийся берег. Под днищем мягко зашелестело: подошли к берегу. Катер дал задний ход для торможения.

На берегу раненых ожидали подводы.

Вопреки Саниному ожиданию, они успели переправиться, не попав толком под обстрел. Когда расставались, Санёк крепко обнял Ивана, да так, что тот от боли весь сморщился, и сказал:

– Вано, ты счастливчик просто! Первый раз у меня такая спокойная переправа была. Обычно всё на бегу, в угаре. Бегом грузимся под обстрелом, бегом раненых выгружаем. Идём по Волге под огнём. Медсестрички все маленькие такие, худенькие, а при погрузке бегут да ещё на себе здоровых мужиков раненых тащат. Иной, наверное, в два раза её тяжелее. А они, хоть и хрупкие девочки, ничего, несут и несут их. А с тобой рейс получился роскошный просто. Не рейс, а прогулка на теплоходе. Один раз по нам вдарили только, и то недолёт. Вот когда тебя подлечат в госпитале и обратно в город отправят, ты меня обязательно на этом берегу найди. Запомни номер моего катера – тринадцать, счастливый! Мне с тобой переправляться понравилось.

Попрощавшись с Саней, Иван отправился на подводе в заволжский госпиталь.

На подъезде к нему Ивана опять начал донимать жар. Сильно поднялась температура. Он смутно осознавал, что поступил с другими ранеными в госпиталь и распределился в палату. Помнил, как его осматривали врачи. Один – пожилой, полный, весь округлый и солидный. Главный врач. Второй – молодой, худощавый, с острым лицом, немного нервный в движениях. Заместитель главвоенврача.

Пожилой врач, осматривая и нестерпимо больно ощупывая раны Ивана, почему-то одобрительно ухал и хмыкал, всё время приговаривая:

– Тэкс-тэкс… Замечательно. Очень хорошо.

Хотя Иван и не представлял, чего там хорошего он нашёл.

Второй, молодой, напротив, хмурился, недовольно что-то бубнил своему руководителю. При этом он несколько раз укорил Ивана в том, что такие изначально несерьёзные раны он, Иван, умудрился «так серьёзно запустить и испоганить».

«Как будто я в чём-то виноват», – злобно думал Иван, но вслух ничего не сказал, а только скрипел зубами, обливался потом и кряхтел, когда осмотр становился совсем уж нестерпимым.

В какой-то момент пожилой врач, обращаясь к Ивану, сказал:

– Раны твои все для жизни неопасные, боец. Но сильно воспалились. А теперь, дружок, надо тебе чуток потерпеть, а мы тут покопаемся в тебе и всё почистим.

Иван внутренне напрягся, готовясь к боли. А врач так начал «копаться» в его боку, что Ивану показалось, будто тот залез в него по локоть. От яркой и пронзительной вспышки боли Иван отключился.