«14 марта, Василию Михайловичу Пескову исполнилось бы 88 лет. Это было лет пять назад, наверное, март 2013 года. Я шёл по коридорам “Комсомольской правды”. О чём-то думал. Ну о чём внятном может думать потрёпанный юноша- переросток за полтинник?

Вдруг передо мной неожиданно возник небольшой человечек. Мне он показался полноватым, хотя, может, таков был эффект от распахнутой зимней куртки. У него было обычное печёное крестьянское лицо.

Расходящиеся лучиками от уголков глаз многочисленные бороздки говорили о том, что он любит много и добро смеяться. Этакий старичок из “Репки”, где бабка – за дедку, мышка – за Жучку. Да и сам он был какой-то сказочный. – Это хорошо, что ты непохожий. Очень хорошо, – сказал волшебный дедушка.

Только в этот момент я вдруг сообразил, что передо мной Василий Михайлович Песков. Я его раньше никогда не видел вот так, на расстоянии руки.

Всё детство я провёл в коммуналке в центре Москвы на двадцать два человека. Телевизор был не у всех, он тогда был магией. Окном в мир, машиной телепортации во времени и пространстве. А все люди из телика – инопланетянами. Потому что ведь невозможно, чтобы кто-то “оттуда” мог ходить в магазин за кефиром или не гасить свет в уборной.

Одним из таких “пришельцев” был Василий Михайлович Песков из передачи в “Мире животных”. Сейчас это трудно представить, но мы, дети, во дворе играли в “мир животных”. В звероловов и спасателей… Представляли, что спасаем животных от всяких напастей, а во главе нашей команды стоял, естественно, он. Неторопливый, основательный, добрый.

Уже много позже я читал его удивительные рассказы в “Комсомолке”. О чём они были? О живности всякой, о природе и погоде? И да, и нет. Каждый из них больше был похож на исповедь человека, ощущающего счастье жизни. Сейчас пишу и понял, что сокращённо “Мир животных” – “Мир жив”. Вот, собственно, об этом и втолковывал Василий Песков нам, неразумным…

И вот он, тот самый, легендарный и прославленный, так запросто со мной беседует.

– Что говорить будут, ругать – наплюй, – негромко вещал Василий Михайлович. – Пустое. Оставайся собой. Я же читаю, что ты пишешь. Всё правильно делаешь.

Я подумал, что я ослышался. Он читал меня? И хвалит? Человек, которого я всерьёз считал чуть ли не единственным журналистом в стране? Реальным журналистом.

Какими были Хемингуэй и Симонов, Стейнбек и Визбор. Кумир детства. Тот, кто брал первое интервью у Гагарина и чьим “Таёжным тупиком” зачитывалась – и это не метафора – вся страна.

Да нет, быть не может. Человек пожилой, просто обознался. Я даже успокоился от этой мысли.

И подумалось вдруг, что такая судьба, как у Василия Михайловича, в наше время невозможна в принципе. Он мог состояться только при советской власти. Когда паренёк из дикой глухомани, без университетского образования, только окончив сельскую школу, благодаря феерическому таланту и Божьему промыслу мог попасть в ведущую газету страны – “Комсомольскую правду”. А тогда работать в “Комсомолке” было несопоставимо круче, чем сейчас приклеиться к “Газпрому” или даже к Администрации Президента.

– Я вижу, ты мечешься, – продолжал Песков. – Это пройдёт, главное – пиши.

Он говорил минут пятнадцать. Я, свыкнувшийся с мыслью, что меня с кем-то спутали, кивал и потихоньку наблюдал за собеседником. Он был красив, как красива сама природа. Как валун, покрытый мхом, невесть откуда оказавшийся в еловом лесу; как камыш, дрожащий от утреннего холода, у небольшой речушки; как сосна, изогнувшаяся к небу, на песчаном косогоре.

Наконец он протянул мне руку, развернулся и пошёл по коридору. Зеленоватая куртка распахнулась и издали отчётливо походила на крылья. А я несколько минут стоял потрясённый…

Есть какая-то высшая справедливость в одном факте биографии Василия Михайловича. В 1964 году он получает главную премию страны – Ленинскую. За свои книги и очерки. В этот же год на эту же премию в разделе литературы выдвигается Солженицын. С “Одним днём Ивана Денисовича”. Наша литтусовка тех лет с упоением ждала присуждения этой премии именно ему и задохнулась от злобы, когда её получил Песков. Обоих писателей уже нет на свете. Господь им судья.

А “Шаги по росе”, “Дом с петухом”, “Речка моего детства”, “Окно в природу” и другие книги Василия Михайловича продолжают врачевать приболевшую Родину, согревают её добром и по кусочкам, как цветастое крестьянское одеяло, нежно и бережно сшивают её заново».

Вот такая была заметка. Я честно думаю, что А. И. Солженицына будут перечитывать только из-под палки, а Василия Михайловича Пескова – для души.

Кстати, в этом же, теперь солженицынском, подъезде жил именно в те же шестидесятые-семидесятые годы мой одноклассник Реваз Мурманович Джахуташвили. Грузин московского розлива. И я у него бывал миллион раз. (Я описал его день рождения, школьное, с испитем рома «Гавана Клуб», в повести «Воскрешение на Патриарших». Она вышла в 2019 году.) И никакого Солженицына я там не видел, хотя его имя уже тогда было на слуху в нашей центровой среде. Странно. Человека с импозантной бородой заметили бы. Но, может, не до этого тогда было.

Вернёмся в Глинищевский переулок. Там, напротив Артистки, на доме № 6 висит примечательная мемориальная доска. Сам дом – это очередное великолепное творение Матвея Казакова, усадьба, само собой. С конца восемнадцатого века часто меняла владельцев, от именитых фамилий (князь Черкасский, князь Дмитриев-Мамонов и др.) до совершенно странных персонажей. Типа Николая Обера, который остался в истории Москвы благодаря полёту в 1803 году на воздушном шаре. От Крутиц до подмосковной усадьбы Остафьево. Тогда это было грандиозное событие. Потом народ начал мельчать, здание стали пилить на лабазы, лавочки, магазинчики и гостинички.

И здесь, в нумерах «Севера», в 1829 году наш Александр Сергеевич Пушкин встречался с великим польским поэтом Адамом Мицкевичем.

Да, а ещё в моём детстве мы знали, что там сидит тётя Валя. Не та, которая «Спокойной ночи, малыши», Валентина Леонтьева, а первая женщина-космонавт. Валентина Владимировна Терешкова. Тогда космонавты были реальными звёздами.

В миллион раз круче нынешней попсы. Она возглавляла Комитет советских женщин, который и располагался в этом доме. И тогда на улице Немировича-Данченко её можно было запросто встретить.

Вернёмся к Пушкину и Мицкевичу. 21 июля 1956 года на доме № 6 по улице В. И. Немировича-Данченко, где когда-то помещалась гостиница «Север», была установлена мемориальная доска-горельеф. Автор горельефа – польский скульптор М. Милбергер.

Очень красивая доска, огромная. Скорее, даже памятник. Горельеф изображает фигуры поэтов во весь рост. На верхней части доски надпись: «В этом доме в 1829 году встречались А. Пушкин и А. Мицкевич». Внизу доски – пушкинские стихи о Мицкевиче:

Ещё ниже – слова Мицкевича на польском языке: «Знали друг друга недолго, но много. Через несколько дней они – уже друзья».

Но это всё и всем известно. Я откопал гораздо более интересные факты. Знаете, как и где закончил свой земной путь великий польский поэт? Если стоите, сядьте. Адам Бернард Мицкевич умер в 1855 году в Стамбуле, где он организовывал еврейский легион для борьбы с Россией!

Еврейская энциклопедия пишет так, цитирую: «Убеждённый, что Польше предстоит освободить западнославянские народы, а также разрешить еврейский вопрос, Мицкевич предложил во время Крымской войны (1853–1856) организовать еврейский легион для борьбы с Россией, подобно уже существовавшему польскому полку генерала Замойского и казачьему полку под командованием Садык-Паши. С этим планом Мицкевич обратился к евреям через своего помощника А. Леви (врача французской армии, потомка крещёных евреев, заинтересовавшегося в 1824–1831 гг. иудаизмом под влиянием Мицкевича), обещая обеспечить еврейским солдатам возможность соблюдения субботы и обрядов иудаизма. И Мицкевич, и Леви, очевидно, полагали, что формирование еврейского легиона – первый шаг к возрождению еврейского народа.

В 1855 году Мицкевич отправился в Стамбул, чтобы убедить турецкое командование создать еврейский легион. Там он умер, не осуществив свои замыслы».

И далее, цитирую: «Мицкевич разделял идеи польского философа-мистика Анджея Товяньского, бывшего, как и Мицкевич, выразителем польского мессианизма. Согласно Товяньскому, еврейский, польский и французский народы составляют триединый Израиль, призванный спасти человечество. Эти взгляды нашли выражение в написанном библейским стилем сочинении Мицкевича “Книги польского народа и польского пилигримства” (1832), в котором проводится параллель между возвращением евреев из пленения вавилонского и окончанием мученичества Польши».

То есть годами Мицкевич столовался в Москве и Питере, был принят и обласкан самыми влиятельными персонами и во власти, и в культуре России, а потом – бац, едет в Стамбул организовывать еврейские легионы для борьбы с Россией?! Или не «бац»?! А он всегда был такой?!

Оставим в стороне эту бредятину о мессианстве поляко-французо-евреев. Это, без сомнения, клиника. Но мне всегда было интересно, откуда у поляков (как нации) такая ненависть к России?! И царской, и советской, и сейчас. Причём отдельные поляки часто бывают очень любящие Россию, нашу культуру. Да что там, множество людей в культуре России были поляками.

Композитор Михаил Глинка, который сочинил и гимн российский, и оперу «Жизнь за царя». Юрий Карлович Олеша, которого я очень люблю и уважаю, до гимназии очень плохо говорил по-русски. Композитор Дмитрий Шостакович, К. Э. Циолковский, Александр Грин (Гриневский). Польские корни были у Достоевского, Паустовского, Твардовского, да и у множества прекрасных людей. И сейчас они есть, я лично знаю человека, польского патриота, который искренне борется против лютой русофобии в современной Польше.

Так откуда всё это?! Из-за трёх разделов страны в восемнадцатом веке?! Так Польшу, которая замучила своими претензиями всю Европу, делила-то не только Россия, но и Пруссия, Австро-Венгрия… К немцам и австрийцам у поляков почему-то нет претензий.

Думаю, что причина кроется в событиях Смутного времени начала семнадцатого века, когда Польша вдруг на мгновение стала властителем огромного евразийского пространства. От Сибири и Дальнего Востока до Балтики и Чёрного моря. Польские войска вошли в Москву. Королевич Владислав был коронован в Москве. Бояре присягнули. Поляки пировали. Папа Римский скакал от радости. Вместо огромной православной Руси, России – католическая Польша. И она становится главным государством и Европы, и тогдашнего мира.

А потом – раз, и нет никакого королевича Владислава. Поляки доедают друг друга в осаждённом Кремле. И нет никакой власти польской короны – сдуло их, как не было. Иначе как чудом такое объяснить невозможно. И сила, и вся мощь Европы были на стороне Польши – и вдруг всё как дым исчезло. То есть было всё, а нет ничего.

И вот эта обида, эта заноза в сердце, как мне думается, и передаётся из поколения в поколение.

Это, конечно, только мои догадки. Но Мицкевич, собирающий еврейские легионы для борьбы с Россией, – это сильно.

Кстати, кстати. В Москве нет ничего случайного, всё логично. Всё взаимосвязано. Надо присмотреться. И рядом оказывается дом, фантастически связанный с еврейской темой. В соседнем, через двор, сером здании мощной сталинской архитектуры, где уже много лет находится книжный магазин «Москва», в семидесятых годах жил Константин Беляев. Он был певец, исполнитель, бард, как сейчас бы сказали. И его озорные и хулиганские куплеты знала практически вся Москва, все люди моего поколения по всему СССР. Именно он сочинил частушки с одним и тем же припевом: «Евреи, евреи, кругом одни евреи!».

Иногда это были просто шутки, иногда – политическая сатира, а иногда – и чистое хулиганство. Процитирую самые мирные куплеты. А так они набиты едкой иронией и стёбом, как сейчас говорят. Там участвует большинство и политических, и культурных деятелей той поры.

Или:

Или:

Между прочим, ближайшим другом и организатором его концертов, продюсером, как сейчас сказали бы, был Давид (Дося) Шендеревич. Так что обвинения в антисемитизме здесь не прокатывают. Просто Костя был ох как остёр на язык. Я с ним не пересекался (хотя могли, судя по его биографии), но приятели, которые его знали, говорили, что он хороший, добрый мужик.

А так Константин Николаевич Беляев был русским парнем, родившимся под Одессой. Отец погиб на фронте. В конце пятидесятых поступил в институт военных переводчиков, который потом разогнал и сократил Хрущёв. Он поступил в мой родной Иняз на Метростроевской и окончил его. Дальше работал переводчиком в Шереметьево, преподавал в Ленинском педагогическом институте, МГИМО, Инязе, МИСИСе, Академии внешней торговли, учительствовал в школах.

В шикарном доме № 6 по улице Горького (Тверской) он снимал комнату у известной цыганской певицы Ляли Чёрной, вдовы знаменитого советского артиста МХАТа, режиссёра, народного артиста СССР, лауреата трёх Сталинских премий Николая Петровича Хмелёва.

Кстати, я уже говорил, что раньше театр «Ромэн» был на месте нынешнего Совета Федерации. Так что Ляля Чёрная (Надежда Сергеевна Киселёва, бывшая жена знаменитого актёра и режиссёра Михаила Михайловича Яншина) могла ходить на работу пешком. Минут пять от силы до «Ромэна».

В 1983 году пошла андроповская волна арестов среди музыкантов и исполнителей. Их обвиняли в нетрудовых доходах, незаконном предпринимательстве за частные концерты и разных других разностях. По нынешним временам полная дичь. Но тогда были такие законы.

Тогда сели певец Александр Новиков, Алексей Романов из группы «Воскресенье», Жанна Агузарова и другие. И Костя Беляев отсидел четыре года в колонии усиленного режима под Вологдой по 162-й статье УК РСФСР: «за незаконный промысел».

Потом он вернулся, продолжил сочинять и петь уже легально. Успех был, но время его чудесных куплетов уже прошло. Они, безусловно, остались в семидесятых годах. Умер Константин Николаевич Беляев в 2009 году.

Дальше по курсу в сторону Красной площади – памятник князю Юрию Долгорукому.

Я застал уже великолепный памятник Юрию Долгорукому. Его предшественников: памятника генералу Скобелеву и послереволюционного памятника Свободы – я, ясное дело, не видел.

Что сейчас происходит с красивейшей конной статуей князю Юрию, основателю Москвы, – просто ужас.

Его просто удушили удавкой непонятного сооружения вокруг постамента. Какой-то очередной круговой кабак зелёно-поносного цвета. В виде галереи с арматурой. К памятнику теперь не подойти. Причём я пытался заглянуть в это заведение, входа не нашёл. Зачем оно в таком месте, практически святом для москвичей?!

И главное – напротив мэрии, которую старые москвичи по привычке называют Моссоветом. Неужели они не видят вопиющую пошлость этих стеклянных катакомб, опоясывающих грандиозный памятник?!

А ведь я прекрасно помню, как в начале семидесятых здесь люди слушали музыку вечерами и танцевали. Да, танцевали. Тогда во всём мире хитом номер один была весёлая песенка, которая называлась «Летка-енька». У нас её перепевали многие исполнители. А изначально это были финские авторы.

«Раз, два, туфли надень-ка, / Как тебе не стыдно спать? / Самая милая, смешная енька / Нас приглашает танцевать», – как пели Эдуард Хиль и, по-моему, Лариса Мондрус.

Люди становились друг за другом, держась за плечи, двигались вперёд и делали разные движения ногами и руками.

И мои родители ходили танцевать сюда. Иногда оставляли на лавочке в начале сквера, сзади памятника. А сами – скакать! Стеклянное чудище кабака, охватившее памятник Долгорукому, влезло и в сквер сзади него. И закрыло удивительный небольшой фонтанчик.

Мелодия этого танца написана финским композитором Рауно Лехтиненом в начале шестидесятых годов. Немецкий композитор Хорст Венде (под псевдонимом Роберто Дельгадо) в 1965 году выпускает свою аранжировку мелодии. Мир вздрогнул.

В СССР на мелодию танца Михаил Пляцковский написал слова, и появилась песня. Страна впервые увидела танец на новогоднем «Голубом огоньке» в 1966 году.

И весь Советский Союз вслед за планетой заскакал под эту мелодию. Танец простейший: мальчики и девочки всех возрастов становились «паровозиком», под темп выкидывали по два раза ноги вправо и влево и делали три «скока» вперёд.