Карпов перед матчем (волнуясь)

Таль (успокаивая)

Претендент перед матчем (самоуверенно)

Госпожа Лееверик (успокаивающе)

Гроссмейстер Филип, судья соревнований

Карпов (волнуясь)

Претендент

Карпов

Таль (успокаивающе)

Алексеев Вася (в зале)

Претендент (стушевавшись, отхлёбывает кефир из стакана чемпиона в явно провокационных целях)

Вася Алексеев (из зала, добродушно)

Претендент

Тропическая ночь над Багио. Номер чемпиона мира.

Карпов (волнуясь)

Таль (успокаивающе)

(В сторону)

ЗВМ (просчитав варианты)

(подумав):

Ночь перед финальной партией. Коттедж претендента.

Радостный хор диссидентов

Претендент (самоуверенно)

Хор диссидентов

В это время Вася Алексеев на улице (добродушно)

Финальная партия. Дебют.

Претендент (самоуверенно)

Карпов

Претендент

Карпов

Миттельшпиль.

Карпов (волнуясь)

Претендент (самоуверенно)

Ставит ферзя под бой.

Карпов

Эндшпиль.

Карпов (думает десятый час)

Остаётся десять секунд до падения флажка.

Голос по телетайпу

Карпов

Претендент

Хор диссидентов

Так что и матч Эмануила Ласкера и Вильгельма Стейница на Большой Дмитровке, во дворе дома 32, был грандиозным событием того времени. Сильно перестроенный дом княгини Голицыной можно было увидеть, зайдя в подворотню, слева от кафе. Сейчас всё очень быстро исчезает, не знаю, цел ли.

Отголоски того матча да и вообще показатель сверхпопулярности шахмат в двадцатые годы двадцатого века в СССР видны по роману «Двенадцать стульев» 1927 года Ильи Ильфа и Евгения Петрова.

Где Остап Бендер разводит на деньги шахматный кружок в захолустных Васюках, рисуя им перспективы создания в Нью-Васюках шахматной столицы мира. И какие гости могут прибыть в новый цветущий город Нью-Васюки. Одноглазого васюкинского шахматиста в фильме Гайдая феерически сыграл Савелий Крамаров.

«Вдруг на горизонте была усмотрена чёрная точка. Она быстро приближалась и росла, превратившись в большой изумрудный парашют. Как большая редька, висел на парашютном кольце человек с чемоданчиком.

– Это он! – закричал одноглазый. – Ура! Ура! Ура! Я узнаю великого философа-шахматиста, доктора Ласкера. Только он один во всём мире носит такие зелёные носочки.

Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера снова поморщился. Ласкеру проворно подставили мраморную лестницу, и бодрый экс-чемпион, сдувая с левого рукава пылинку, севшую на него во время полёта над Силезией, упал в объятия одноглазого. Одноглазый взял Ласкера за талию, подвёл его к чемпиону и сказал:

– Помиритесь! Прошу вас от имени широких васюкинских масс! Помиритесь!

Хосе Рауль шумно вздохнул и, потрясая руку старого ветерана, сказал:

– Я всегда преклонялся перед вашей идеей перевода слона в испанской партии с b5 на c4.

– Ура! – воскликнул одноглазый. – Просто и убедительно, в стиле чемпиона!»

Так что, были ли зелёные носки у гроссмейстера Ласкера или нет, на совести Ильфа и Петрова! Хотя, может, он их и носил в действительности, всяко бывает. Но вернёмся к кафе. К «Деревяшке». Оно было довольно примечательным. Кстати, народное название могло появиться не только из-за близости к легендарному мебельному, но и из-за облицовки стен внутри деревянными панелями.

Перед входом в зал был довольно большой вестибюль с гардеробом. Вроде как у солидных ресторанов. Но на самом деле это была обычная в советской Москве смесь столовой с кафе. Но, в отличие от рядового общепита там: а) был швейцар-гардеробщик и б) оно работало до двенадцати вечера или даже дольше. Поэтому его иногда называли таксистским: мол, для водителей такси, которые могли здесь перекусить.

Хотя справедливости ради надо сказать, что на Пушкинской улице (Большой Дмитровке) было ещё одно таксистское кафе, «Зелёный огонёк». Тоже работавшее за полночь. Таких заведений, открытых по ночам, в семидесятых-восьмидесятых годах было очень мало.

Справа от входа стояла барная стойка со стандартными пустыми бутылками из-под дорогих иностранных виски. И, как всегда в тогдашних барах, сигареты «Ява-100». То есть стомиллиметровые, длинные. Их почему-то в те годы никто не брал. Посередине, ближе к задней стенке, был длинный прилавок, столовский, у которого набираешь еду и двигаешь поднос к кассе. Всё это хозяйство отделял от зала ажурный с железными прибамбасами заборчик. Так что было вполне прилично.

Наливали там вина, коньяки, шампанское. Но только когда закончит работать вариант столовой. Часа в четыре дня.

Описываю подробно потому, что таких мест в Москве не сохранилось. А раньше они были везде. Да, нечто похожее, без подносов, но с настоящей барной стойкой из конца семидесятых (не пластиковый дизайн современный) сейчас я видел только в кафе «Пальмира», совсем неподалёку. За углом от бывшего кинотеатра «Россия», в Путинковском проезде. Там, где сбоку была булочная. Давным-давно… Я там бываю. Его держат очень доброжелательные сирийцы, давно уже обрусевшие. И дети их говорят по-русски как мы с вами.

Вот там есть атмосфера, ностальгия по… настоящему, что уж там. Сейчас почти нет реальности. Вдруг подумал, что современный дизайн – это как раз уход от подлинного. Вариант лицемерия. Ну да ладно.

Вернёмся в «Деревяшку». Однажды – наверное, это было в самом начале девяностых – мне позвонил институтский друг Андрей Миролюбов. С подкупающим новизной предложением: «А не выпить ли нам зелья какого благородного?!» Я сказал волшебное и многофункциональное слово «отнюдь» и пополз надевать штаны. Учтите, никаких мобильных тогда не было. Просто не было в природе. Ни у нас, ни на Западе. Спокойно общались, встречались, легко находили друг друга. Всегда.

Надо признаться, чего уж там, я тирлимбомбойкал большую часть своей жизни. В каком месте ставить ударение в слове «большую», решайте сами. Но факт.

Короче говоря, Миролюбов закупил того-сего, у него были деньги, по факту он высококлассный переводчик, и я примчался в «Деревяшку». Она работала ещё как столовка, был день- деньской. Мы даже взяли чего-то закусить. Что пили, не помню. Времена уже были стрёмные, не до эстетства. Наверное, портвейн. Или водовку. Всё было прекрасно. Потом появился Лёня, наш друг, ныне драматург, в те годы дворник и студент Литературного института.

Было весело и хорошо. Но выпивка заканчивалась, денег больше не было. Начали грустить. Вдруг… Всё самое интересное всегда, во все времена происходит только вдруг. Я это уже точно знаю.

Ну и сейчас вдруг перед нашим столиком материализовались два шкафа. Огромные мужики. Но с хорошими лицами. Этакие добрые медведи из советских мультиков.

– Мужики, мы не рассчитали и взяли слишком много водки. Нам столько не выпить. Вы не поможете?

Мы, конечно, обалдели. При тогдашнем серьёзном опыте общения с алкогольными напитками я ни до, ни после таких предложений не встречал.

Короче, шумную толпою мы пересели за их столик. И началось… Медведи забыли о том, что в них только что не лезло. В магазин бегали ещё раза три. Часам к пяти они вдруг вспомнили, что вечером у кого-то из них спектакль! Один из этих мужиков работал звукорежиссёром в Театре на Таганке. «Работа есть работа», – твёрдо сказал кто-то из нас. И решили ехать в театр все вместе. Чтобы помочь дружественным медведям в нелёгком труде. Друзей же не бросают.

Такси в те годы практически не было в Москве. Прекрасная советская система государственных таксопарков была развалена, продана и пропита. Везде ездили частники на убитых машинах. Причём убитых в полном смысле слова. Однажды, помню, в те годы поймал какой-то «жигуль». Сел на переднее сиденье, поехали, я протянул ноги и чуть не зацепил ботинком нёсшийся подо мной асфальт! Дно прогнило напрочь! Дыра!

– Ничего, – спокойно сказал водила. – Доедем…

Но это к слову. В Театр на Таганке мы тоже поехали на частнике. Уже подъезжая, вспомнили, что всё кончилось. И надо бы ещё взять с собой. В театр же едем, там тоже люди. Они тоже хотят счастья и радости.

У Яузского моста тормознули машину, приказали ждать. Там был справа от колокольни, почти на углу с набережной, винный. Затарились и уже спокойно, в полной невменяемости отправились на встречу с прекрасным.

В тот день давали «Чайку». Премьера. Тригорина играл Николай Губенко. Остальных не помню. Точнее, не так. Из остальных помню только Аллу Демидову. Но была ли она?! Но об этом – чуть позже.

Как мы пробрались внутрь театра в таком виде, история умалчивает. Каморка звукооператоров и, по-моему, по свету тоже располагались под самым потолком, над зрительным залом.

Доползли до этой операторской. Там большое окно в сторону сцены и балкончик рядом. Продолжили на пульте, где рулят звуком. Дальше я вышел из будки освежиться. Сел на балкончике. Пытаюсь понять, что на сцене происходит и зачем. А там всё нормально, спектакль идёт, люди в шмотках прежних годов ходят по сцене, что-то говорят. Наши ребята – профессионалы же, в любом состоянии включат что надо.

Тут ко мне на балкон вышел Лёня, ему надоело сидеть в будке за стеклом. И он решил ближе прикоснуться к прекрасному. Да, он с собой ещё что-то вынес. Короче, наливаем, смотрим. Вдруг Лёня говорит:

– А я же роль Треплева знаю! Я в Ивановском театре когда-то играл.

Я киваю, мол, рад за него, сам-то до таких высот, как роль Треплева наизусть, не дошёл. Пока.

Тут Лёня резко встаёт, я спинным мозгом почуял: что-то сейчас будет…

Лёня, ныне Леонид Васильевич, хватает лонжу, канаты такие, в изобилии висящие под потолком, для всяких сценических нужд, и громогласно объявляет:

– А я сейчас на лонже через зрительный зал р-р-раз – и выпрыгну на сцену! И будет два Треплева! Представляешь, какая режиссёрская находка! В «Чайке» два Треплева!

Надо понимать, что это театр. Помещение под потолком. Слышимость идеальная. Голос у Лёнечки поставленный, актёрский. Зрители подняли головы и смотрят наверх. Актёры на сцене произносят текст на автомате и с интересом смотрят в нашу сторону: мол, чем же всё закончится.

Чем, чем… Лёня схватил ту злосчастную лонжу и прыгнул вниз. Я успел схватить его за ноги. А так как всю жизнь был хлипким, жилистый Леонид явно побеждал в перетягивании каната. Не хватало только ещё и мне повиснуть над залом, держась за Лёнечкины ноги.

На крики из будки выскочили Андрей Миролюбов и один из этих самых звукорежиссёров. Один схватил меня, чтобы я не улетел за новоявленным Треплевым, другой тянул канат с висящим над залом Лёней.

Надо ли говорить, что всё действо сопровождалось разнокалиберными словами, довольно точно выражавшими суть происходящего. Зрители уже совсем перестали смотреть на сцену. Все ждали развязки… Наконец Лёне надоело висеть, аки бабуину, над зрительным залом, он перестал рыпаться и читать текст чеховской пьесы, и мы аккуратно втащили его обратно. На сцене объявили антракт.

Мы радостно стали отмечать спасение Лёни. Он воодушевлённо рассказывал, что два Треплевых на сцене – это не предел. У него ещё много захватывающих дух режиссёрских находок. Дверь в конуру открылась. Вошёл багровый от ярости Николай Николаевич Губенко.

– Вон отсюда! Пьянь! Что это за люди?! В театре! Вы хоть понимаете, что весь зал смотрит на вас, козлов?! Наверх, а не на сцену! – И потом добавил, уже тише: – И, судя по всему, у вас тут интересней…

Дальше Андрюху Миролюбова и Лёню Доброхотова выводили из театра какие-то дюжие вахтёры. Меня же тащила практически на себе Алла Демидова. С пожарным. Причём волокли через колосники над сценой.

Помню, что объяснялся ей в любви, бормотал, как она прекрасна и удивительна, что, мол, она всегда была для меня идеалом женщины… Она нехорошо ругалась и волочила моё тело вместе с крепким сноровистым мужичком. Только пятки мои в грязных кроссовках жалобно и гулко стучали по шатким доскам под потолком знаменитого Театра на Таганке…

Судьба тех отличных мужиков, звукооператоров мне неизвестна. Да, и ещё. Много лет спустя я пытался выяснить информацию о том спектакле «Чайка» с Н. Н. Губенко. Но нигде не нашёл, что там была занята Алла Сергеевна Демидова. Странно. Может, она просто пришла посмотреть, а тут вот такой казус. Не знаю.

Однако возвращаемся в центр столицы. Как я уже говорил, дом на углу Козицкого и Пушкинской улицы построили те же самые архитекторы, В. Н. Владимиров и Г. И. Луцкой, что создали и чудесное здание на улице Немировича-Данченко (сейчас Глинищевский переулок). В народе его называли Дом артистов, или Артистка. На этом месте стоял храм св. Алексия, Митрополита Московского начала восемнадцатого века. Жалко очень, что его снесли в конце тридцатых. Но Господь поругаем не бывает.

Это соседний с Козицким переулок, тоже между Тверской и Пушкинской улицей (Большой Дмитровкой).

Удивительный дом. Прекрасен своей странной смесью и идеальной классики римского образца, и советского устремления в будущее. Роспись внутри подъездов, барельефы на фасаде, напоминающие одновременно и старинные русские храмы в Юрьеве-Польском, и древнеегипетские фигуры, огромная арка с лестницами и потайными ходами…

И множество мемориальных досок знаменитым артистам и деятелям театра. Здесь жили О. Л. Книппер-Чехова, В. И. Немирович-Данченко, О. Н. Абдулов, В. П. Марецкая. Все – народные артисты СССР. И ещё много великих людей нашей культуры.

Как раз туда поселился давным-давно и Андрей Миролюбов, мой друг, талантливейший переводчик, о котором я писал в истории про Театр на Таганке. Там у него жила тётушка, которая много лет проработала во МХАТе, у Олега Николаевича Ефремова.

Там же, справа от арки, жил и дядя Сева, Всеволод Абдулов, сын великого артиста Осипа Наумовича Абдулова. Тоже прекрасный артист и друг Владимира Высоцкого. Особенно я люблю старые записи, где он читает стихи. И детские, и взрослые.

Однажды Миролюбов пошёл выносить ведро. В этих домах нет мусоропроводов, и надо выносить во двор, где стоят контейнеры. Собственно, так было везде в центре. Ну и выходит Миролюбов в трениках и майке меланхолично во двор, покуривая, с ведром. Вдруг слышит:

– Стоять!

Оборачивается, а это дядя Сева Абдулов.

– Здравствуйте, Всеволод Осипович.

– Андрюха, у меня всё есть. Пошли.

– В смысле?!

– Говорю тебе: есть всё! Водка, пиво…

Миролюбов сразу всё понял. Но сделал последнюю слабую попытку избежать неизбежного:

– Я же с ведром…

– Андрей, поставь вон к стенке. Кому, на хрен, нужно твоё ведро?!

И верно. Как рассказывал Миролюбов, что, когда он, пошатываясь, вышел через два дня от Севы Абдулова, ведро с мусором стояло там же. У стенки. Дядя Сева был прав. Андрей вздохнул, взял ведро, выбросил наконец мусор и пошёл сдаваться жене Вале, которая, конечно, рвала и метала.

Удивительные люди жили в этом доме. Однажды я зашёл к Андрею. На лестничной клетке там всего две квартиры. Слышу, Андрей беседует с каким-то дедушкой. Пока поднимался по лестнице, до меня долетали фразы этого старичка:

– Я сто раз говорил Косте, что он неправ…

– Костя, конечно, много сделал, но…

Я дошёл до Миролюбова, раскланялся со старичком, тот тоже любезно поздоровался и скрылся в квартире напротив.

Когда сели у Андрея на кухне, достали пиво, я спросил:

– Кто это?! И что за Костю он постоянно упоминал?!

– Это Анненков Николай Александрович, народный артист СССР. Ему под сто лет. Всю жизнь в Малом театре. До сих пор регулярно играет Фирса в «Вишнёвом саде». А Костя – ну, пошевели башкой…

– Неужели…

– Конечно! Константин Сергеевич Станиславский. Они дружили.

Сердце, конечно, ёкает. Для меня Станиславский – там же, ну примерно, где Куликовская битва. Может, чуть ближе. А вот тут запросто заходишь к человеку с пивом, а там друг Станиславского, которого он легко называет Костей.

Учениками Н. А. Анненкова были Олег Даль, Виталий Соломин, Виктор Павлов, Михаил Кононов…

Свои сто лет Николай Александрович Анненков встретил на сцене родного Малого театра, в пьесе А. К. Толстого «Царь Борис». А через несколько дней, 30 сентября 1999 года, умер.

В этом же чудесном доме жил один мой знакомый с детства парень. Митя Хлудов. Потомок знаменитой купеческой фамилии. Хлудовы были в числе богатейших семейств России до революции. Они владели огромной текстильной империей. Состояли в родстве с богатейшими фамилиями: Морозовыми, Мамонтовыми и другими. То ли мать, то ли бабушка Мити была родственницей Станиславского (Алексеева).

А сам он учился в нашей 49-й школе, которая, если напрямик, была в ста метрах от этого дома. Если перейти через Пушкинскую улицу. Сейчас этот путь перегородил Совет Федерации.

Митя был сумасшедшим. То есть по медицинским показателям. Да и на вид. Но он учился в нормальной, даже престижной нашей школе. Года на три младше меня. Этакий блаженный. Пил, конечно, при этом.

С ним произошла печальная история. Когда умерла мать, он опять попал в дурку. К тому времени его квартира стала практически бриллиантовая. Времена были суровые, девяностые, и не пожалели дурачка. Вышел из больницы – и убили его. Но, помню, шёл по Горького с кем-то. Навстречу – Сапа, это была его школьная кличка.

– Привет, привет. Ты где-чего?

Я работал в какой-то очередной газете. Рассказал.

Сапа обрадовался:

– А я тоже газетчик!

Я изумился.

Он посмотрел, рассмеялся:

– Газетами у метро торгую!

Жаль парня.

На Артистке был большой двор с деревьями и гаражами. Если пройти из арки насквозь, то чуть правее была дырка в ограде. Даже не дырка, на ней было выломано несколько заборин. И сквозь неё протиснувшись и спрыгнув вниз, невысоко, с полметра, оказываешься в проходе сбоку от Театра музыкального имени Станиславского и Немировича-Данченко. Так короче. Срезаешь целый квартал. Сейчас, понятно, уже никуда не протиснешься и не спрыгнешь. Всё изменилось, застроено.

Направо – та же самая Пушкинская улица, налево – лабиринты дворов, закоулков, тупиков, проходных подъездов (например, можно было обмануть оцепление, которое стояло в переулках на парадах, и через подъезд выйти на улицу Горького около магазина «Минеральные воды») и прочих центровых загогулин Бахры, Бахрушинки.

А вот если пойти налево, а через метров пятьдесят свернуть направо, то попадаешь в длинный проходной двор, ведущий к Козицкому.

Там на углу, ул. Тверская, д. 12, стр. 8, под. 14, справа (а все дома числятся по Горького – Тверской, хотя и находятся глубоко во дворах) повесили мемориальную доску А. И. Солженицыну. Я не люблю его прозу. Он косноязычен.

Вспомнить только его изобретение новых слов! Типа «вбирчевая жажда», или «обгремиться», или «колышистый» и прочий бред. Надо ли говорить, что ни одно из десятков изобретённых им слов не прижилось в русском языке. Потому что они от головы. Больной. А не от души.

И вообще подумал: ведь Александр Исаевич – это дед (потому что с бородой) русского постмодернизма! Его главное произведение «Архипелаг ГУЛАГ» – это постмодернизм! А не реализм, за который его приняли современники!

Были репрессии и лагеря? Конечно, были. Но не так, не там и не поэтому. Это предтеча той же фантасмагории Пелевина, например. Или Сорокина! И относиться надо к «Архипелагу» как, не знаю, к «Омону Ра» Пелевина. И всё сразу встанет на свои места.

Тогда из любопытства прочитал Солженицына много. И считаю, что им двигала в жизни и в писательстве неимоверная гордыня. И уязвлённое самолюбие.

В своё время, в 1964 году, он был главный претендент на главную премию страны – Ленинскую. И он был полностью уверен, что получит её. Ан нет. Ту премию дали тихому и прекрасному Василию Михайловичу Пескову. За книгу «Шаги по росе», написанную чудесным русским языком, которого у Солженицына отродясь не было.

И Солжа понесло. Мне думается, что вся его последующая литературная и общественная деятельность и была вызвана обидой на страну, на мир, на всех и вся из-за этой неполученной премии. Конечно, это очень упрощённая трактовка, но…

Кстати, дядя Вася Песков прожил всю жизнь не так уж далеко отсюда. На Верхней Масловке, 11. Минут двадцать максимум. На троллейбусе раньше – по Горького и Ленинградке. Я как-то написал статью к юбилею Василия Михайловича Пескова, где есть немного и об этом. Процитирую её.