Такой большой – в шинели, под дождём,

ни грамма сходства с площадным вождём,

стоит и свысока на всех нас смотрит.

А мы мельчаем, вертимся, спешим…

А он захочет если – до вершин!

Он помнит, как они «в разведку по три»

ходили по сердитой, лютой мгле.

Они недавно жили на земле —

огромные старши́е великаны.

Но враг был тоже грозен и велик.

Об этом написали много книг —

нечитаные старые романы.

А что сейчас? Всё тот же дождь – свинцов.

И снова сотни тысяч молодцов

мужают – набирают вширь и в росте.

Равняются и строгий держат строй,

пока ты пьёшь свой виски на Тверской

и праздно по субботам ходишь в гости.

И мне бы осудить, да я слаба.

Я не снаружи, но внутри врага

выслеживаю и беру на мушку.

«Начни с себя!» – мне говорил отец.

Я завтра же на поезде в Донецк

уеду тишину из крана слушать

и грохот от распоротых небес,

молитвы, что летят наперерез.

И маму, посеревшую от горя:

«Когда-нибудь ведь кончится война?»

Мы с мамой наблюдаем из окна,

как берега захватывает море —

Донецкое. Так кладбище у нас

зовётся. Мама говорит: «Не ровен час,

уйду туда лежать с роднёю рядом.

Прикупишь мне сосновый макинтош…»

Порою слово – ядовитый нож.

Не говори так, мамочка, не надо.

Что наши жизни для войны? Балласт.

Здесь даже батальон «Донбасс Палас»

по полной платит и сдаёт отчёты

в небесное бюро четырежды в году.

А те, кто стали лучшими в аду,

раз в пару суток провожать кого-то

по новенькой дороге на Ростов

(из края роз, поэтов, блокпостов)

везут на электричку скоростную

Ростов – Вальхалла. Да, такая есть…

И я им не хочу ни в душу лезть,

ни в сердце, как в квартиру обжитую.

И всё же что такое жизнь в раю?

Когда я с первой ноты узнаю

гудок завода и гуденье ветра,

что путается в грязных волосах,

раскладывая смерть на голоса,

ушедших вниз под землю на два метра.