Как уже отмечалось, в очередной раз «наполеоновская легенда» сработала уже после революции 1848 г. Луи-Наполеон вновь воспользовался ситуацией, и на этот раз ему сопутствовала удача. Революция освободила из тюрем политических заключенных, в том числе и сторонников Бонапарта, сразу же развернувших широкую кампанию в пользу своего лидера, обеспечив ему на майских выборах 1848 г. избрание в Учредительное собрание сразу от четырех департаментов. Уже через два месяца его кандидатура была выдвинута на пост президента республики, и на выборах 10 декабря 1848 г. он получил более 74 % голосов, оставив далеко позади всех других претендентов.
Бонапартисты умело использовали ностальгические настроения крестьянства в предвыборной кампании своего вождя. Дельфина де Жирарден писала в 1836 г., еще после первой попытки Луи-Наполеона захватить власть: «Сын героя (под героем имеет в виду Наполеона. — H. Т.) может ему наследовать, ибо на него переходит часть отцовской славы, однако до племянников лучи этой славы не досягают. Герцога Рейхштадтского законным наследником престола делало не право, а власть воспоминаний. Увы, власть эта умерла вместе с ним, и родственникам ее не воскресить»[241]. Оказалось, эта власть воспоминаний вовсе не умерла. 2 декабря 1852 г. принц-президент Луи-Наполеон был провозглашен императором французов под именем Наполеона III.
Культ Наполеона в годы Второй империи приобретает вычурные формы. Самый яркий пример — это картина «Апофеоз Наполеона I», написанная Жаном Огюстом Домиником Энгром в 1853 г. для потолка императорского салона в парижской Ратуше. Картина погибла в мае 1871 г. во время пожара в здании. В 1854 г. Наполеон инициировал публикацию переписки своего дяди, исключив документы, которые могли спровоцировать полемику.
В конце 1840-х — начале 1850-х ветераны еще были среди самых активных сторонников «наполеоновской легенды». Их культура не ограничивалась частной сферой: во время выборов 1848 г., многие кандидаты вписывали в свои программы заслуги своих отцов в наполеоновских кампаниях[242]. Хотя далеко не все ветераны были бонапартистами, большинство из них не являлись противниками Второй империи. В 1857 г. Наполеон III их отблагодарил, выпустив медаль Святой Елены. Она полагалась всем ветеранам войн Революции и Империи, сражавшимся под французскими знаменами между 1792 и 1815 гг., не важно, были ли они французами или иностранцами. Эта бронзовая медаль должна была носиться в бутоньерке с зеленой и красной лентами. В 1857 г. за медалью пришло 390 тыс. человек — весьма большая цифра, объясняемая юностью солдат в конце Империи[243].
Как и при Июльской монархии, память о Наполеоне соотносилась с запросами дня. В 1869 г. Наполеон III, опасаясь, как бы слишком грандиозное празднование столетнего юбилея со дня рождения его дяди не затмило его собственную звезду, устроил весьма скромные торжества. Еще одной причиной того, что празднование прошло без ожидаемой помпы, была либерализация политики Наполеона III. В целом, по словам К. Модюи, политический опыт Второй империи, «цезаризм под прикрытием бонапартизма», ограничивал Наполеона легендой[244].
С установлением Третьей республики в 1875 г. память о Наполеоне приобретает иной характер. Республика апеллировала к «народному императору» для подъема национального духа и возрождения воспоминаний о национальной славе после поражения во франко-германской войне 1870–1871 гг.[245] Молодые французы должны стать солдатами реванша. Реваншистский дух 1870-х гг. дал новый импульс культу Наполеона, даже если бонапартистской пропаганде не удалось смыть пятно поражения Наполеона III при Седане, как это было сделано в случае с Ватерлоо.
Как и предыдущие режимы, Республика приспосабливала к своим задачам легендарные страницы императорской эпопеи и использовала образ Наполеона в качестве «архетипа спасителя», говоря словами Жана Тюлара[246]. Наполеон — национальный герой. Он восстановил порядок после революционного хаоса; администратор и сторонник сильной власти, он создал учреждения, используемые на протяжении всего XIX века. Он воплощает величие Франции и поэтому универсален. В 1900 г. Эдмон Ростан (18681918) своей драмой «Орленок», императорской сагой в шести действиях, получившей широкое признание критики, придал новый импульс легенде.
Что касается ветеранов, то в 1901 г. один французский журналист отправился в Варшаву, где в возрасте 106 лет жил последний участник Наполеоновских войн, Венсан Маркевич. Он действовал в наполеоновских кампаниях с 1811 г., был в России, участвовал в Бородинском сражении, Лейпцигской битве, был награжден Орденом Почетного легиона, состоял в свите Наполеона на Святой Елене, а после его смерти вернулся в Европу, служил в русской армии в Царстве Польском в 1820-е, потом десять лет обитал во Франции, где участвовал в бонапартистских заговорах. Затем была Венгрия, Османская империя и армия Джузеппе Гарибальди. По словам С. Хазарисингха, было весьма символично то, что последний живой свидетель и участник императорской военной эпопеи был поляком. Это, по мнению историка, является доказательством не только универсализма «наполеоновской легенды», но и свидетельством идеологической трансформации Европы после 1815 г., а именно распространения идей свободы и национального освобождения на весь континент[247].
Легенда затихла к концу века вместе со смертью последних ветеранов. Но с этого момента память о Наполеоне была инкорпорирована в политическую культуру Франции, и республиканцы не могли ее не использовать[248]. Начиная с Адольфа Тьера свидетельства современников уступают место работам историков, хотя императорская мифология затрудняет объективное изучение Наполеона. Университет очень осторожно приобщается к этой проблематике посредством работы Альфонса Олара «Наполеон I и университетская монополия: происхождение и функционирование императорского Университета»[249]. В целом, в историографии Империи еще доминирует жанр биографии.
Как и прежде, Третья республика организовывала официальные памятные мероприятия, адаптируя наследие Наполеона к потребностям дня. Однако, по словам С. Хазарисингха, в 1904 г., в год столетнего юбилея Империи, республика, возглавляемая радикал-социалистами, предпочла прославлению памяти Наполеона «сердечное согласие» с Великобританией. Однако она изменила свой взгляд на него после окончания Первой мировой войны, в ходе празднования столетнего юбилея со дня смерти Бонапарта, черпая в наполеоновской эре воспоминания для освящения героических жертв французов во время войны[250]. В 1921 г. была выпущена медаль по поводу столетия смерти императора, однако в последующие годы медали не выпускались; мода на них возродилась только в 1950-е гг.[251]
Столетие смерти Наполеона было отмечено не только многочисленными публикациями. Режиссер Абель Ганс (настоящее имя — Эжен Александр Перетон), один из родоначальников французского кино, решил создать фильм о Наполеоне[252]. При этом генералом Бонапартом он интересовался больше, чем императором Наполеоном. Генерал — это продолжатель Революции, отвергавший ее крайности; это харизматичный супергерой, восстановивший порядок и установивший сильную власть. Немой фильм «Наполеон» вышел на экраны в 1927 г., а в 1935 г. Ганс сделал звуковой вариант фильма.
С возникновением тоталитарных режимов в XX веке появился новый взгляд на Наполеона. Джордж Оруэлл в «Скотном дворе» вывел образ Наполеона-борова, устанавливающего тоталитарный порядок. То есть Оруэлл вписывает Наполеона в семью диктаторов XX века.
В 1927 г., когда на экраны вышел фильм Абеля Ганса, немецкий публицист Вернер Хегеман констатировал, что немцы очарованы Наполеоном. Неудивительно, что Наполеон как образец сильной личности был взят на вооружение идеологами фашизма и национализма. При этом у немцев Наполеон вызывал двойственные чувства: не только притяжение и очарование, но и ненависть. Наполеон — великий человек, объединивший свой народ, но нанесший поражения немцам и итальянцам. Но немцы его победили, и эта победа способствовала их национальному единению. В период между двумя мировыми войнами победа над Наполеоном в 1815 г. напоминала, что реванш над Францией за поражение в Первой мировой войне был возможен[253].
С конца 1920-х гг. начинают выходить сравнительные биографии Наполеона и Гитлера[254]. В 1941 г. Филипп Бюлер, шеф партийной канцелярии, написал биографию Наполеона «Гениальный Наполеон — светящийся след кометы», в которой Гитлер рассматривался как продолжатель Наполеона. Однако вскоре книгу пришлось изъять из продажи по причине напрашивавшихся нежелательных параллелей: бесславное отступление Наполеона из России и роковое поражение[255]. В целом же, справедливо замечание Тьерри Ленца о том, что такие сравнения просто безумны[256]. Как пишет Анни Журдан, порой авторы таких работ доходят до абсурда в своих сравнениях: оба были иностранцами в своих странах; оба были небольшого роста (К. Модюи в заключении своей книги специально посвятил этому вопросу отдельный пассаж, отметив, что рост Наполеона, 168 см, был средним для того времени[257]); у обоих был холерический темперамент; как и Гитлер, Бонапарт не выносил противоречий и подчинил мир железом и кровью[258]. А Тьерри Ленц иронично добавляет, что авторы таких сравнительных биографий забыли указать, что Наполеон и Гитлер не любили холод и ненавидели показываться обнаженными![259]
Поражение Франции в 1940 г. совпало со столетием перемещения останков Наполеона со Святой Елены. Нацисты использовали этот юбилей, чтобы организовать возвращение в Париж останков Орленка, погребенного в Вене[260]. Как в свое время Луи-Филипп, Гитлер тоже хотел совершить этот символический акт, дабы польстить самолюбию французов. Однако, как и Луи-Филиппу, ему это не особенно помогло. В условиях оккупации и поражения память о наполеонидах больше не прельщала французов. В народе говорили: «Вместо угля нам привезли пепел» (имеется в виду уголь для отопления, что было особенно актуально в условиях зимы); «Нам вернули мертвого узника вместо узников живых»[261].
В целом, в период между 1940 и 1958 гг. французские власти регулярно использовали образ Наполеона-спасителя, дабы помочь французам пережить тяжелые моменты их истории. Режим Виши и маршал Петен проводили аналогии с 1799 годом: тогда Бонапарт положил конец Первой республике, чтобы спасти Францию. Маршал Петен упразднил Третью республику, чтобы облегчить положение Франции, оккупированной немцами[262].
После окончания Второй мировой войны генерал де Голль не замедлил использовать в своих целях образ Наполеона. В своих работах довоенного периода, посвященных военным проблемам, генерал неоднократно цитировал Наполеона, даже восхищался Наполеоном-военным, сохраняя дистанцию по отношению к Наполеону-императору[263].
По мнению Э. Керна, в 1960-е гг. Наполеон постоянно страдал от конкуренции со стороны генерала де Голля, ставшего тогда национальным героем Франции. Опросы, проведенные в 2005 г. французским телевидением, показали, что французы оценивали де Голля как «человека века» и «самого великого француза всех времен». Однако, по словам Керна, популярность де Голля распространялась и на Наполеона, пусть временно и потесненного с пьедестала[264]. Между ними есть много общего, как есть много общего между голлистской сагой и императорской легендой. Это несомненная важность внешней политики для обоих глав государств; это внутренние реформы, проводимые Первым консулом, а потом и генералом де Голлем (между 1958 и 1969 гг.). Идея национального величия, столь дорогая сердцу генерала де Голля, в начале XIX века была воплощена Наполеоном в жизнь так, как никогда ни до, ни после в истории Франции. Опять-таки, оба являются «спасителями» Франции, есть и дата «спасения нации»: 1799 г. у Наполеона и 1940 г. у де Голля. Сближает их и историческая память. Несмотря на неоднозначное отношение властей к Наполеону, «наполеоновская легенда» жива до сих пор. Голлизм, по сути, сошел со сцены, но политические элиты продолжают его мифологизировать и идеализировать[265].
С. Хазарисингх, сравнивая Наполеона и де Голля, отмечает, что, несмотря на несомненную общность их идей, между ними было и много различного. Один любил, даже слишком, войну; другой ее ненавидел; один — циник с очень пессимистичным взглядом на природу человека, другой — глубоко религиозный человек. Очень по-разному их воспринимают французы. Если генерал вызывает восхищение и уважение, то император — самые противоречивые чувства. Из воспоминаний сына де Голля, Филиппа, известно, что генерал часто думал о Наполеоне, говорил о нем со своими близкими. Особенно он видел в Наполеоне «отца современного французского государства»[266]. Неслучайно в историографии появился ряд сравнительных биографий Наполеона и Шарля де Голля. Последняя — Патриса Генифе, опубликованная в 2017 г.
Известный французский политик и интеллектуал, единомышленник де Голля, Андре Мальро в своей книге «Сброшенные цепи» рассказывает, что в 1970 г., уже после отставки, генерал де Голль, рассматривая номер ежемесячника «Le Journal de la France» с портретом Наполеона на обложке, задал ему ставший знаменитым вопрос: «Что для вас значит император?» «Очень великий ум и очень маленькая душа», — ответил Мальро. Генерал на это возразил: «Для души у него не было времени...»[267] По словам Э. Керна, уже в этих словах прослеживается уважение де Голля к человеку, обеспечившему Франции «вечную славу», даже если в итоге он, скорее, ослабил ее. Наполеон не был любимым историческим деятелем де Голля, это так, но первый президент Пятой республики — это, прежде всего, военный, который не мог оставаться равнодушным к многочисленным военным победам Наполеона и к непреходящей славе, которой он покрыл Францию.
Что касается ошибок Наполеона, то де Голль полагал, что все великие люди их допускают. По его мнению, большая ошибка Наполеона заключалась в том, что «он не смог выбрать между генералиссимусом и императором»[268]. В любом случае, де Голль полагал, что Наполеон продолжал оставаться символом славы Франции во всем мире, а его ошибки и поражения не вредили его посмертному величию[269].
Наполеон оставался героем для французов все годы нахождения де Голля у власти. На его легенду работали учебники истории и историки, писатели и телевидение[270]. Однако празднование столетнего юбилея со дня рождения Наполеона в 1969 г. пришлось уже на президентство Жоржа Помпиду. Ирония судьбы заключалась в том, что де Голль, этот новый национальный герой Франции, покинул Олимп власти в тот самый год, когда должны были вспоминать рождение другого героя, Наполеона!
«Год Наполеона» официально начался 28 апреля: это был одновременно день отставки де Голля и день, когда Наполеон на пакетботе «Франция» прибыл в порт Аяччо. Закончился юбилейный год церемонией перемещения останков Орленка в крипту Инвалидов 19 декабря. В соответствии с пожеланиями де Голля правительство использовало все средства для прославления памяти победителя Аустерлица. В рамках «года Наполеона» было организовано 14 мероприятий в Париже, 26 — в Аяччо и, помимо этого, множество мероприятий по всей Франции[271]. В Париже и провинции проходили различные акции. Самым значительным из этих событий стало выступление президента Помпиду в Аяччо 15 августа, в день рождения Наполеона. Это было первое официальное путешествие Помпиду в должности Президента республики, и он выбрал Корсику. Он произнес две речи; одну — в мэрии, вторую — на площади Шарля де Голля, перед статуей Наполеона и его братьев.
Выступая на площади, Помпиду сосредоточился на идее о том, что Наполеон восстановил национальное достоинство Франции и сыграл важную роль в создании европейского единства — это, как известно, два важнейших постулата голлизма. Как заявил президент, «за несколько лет, почти за несколько месяцев, Первый консул создал современное французское государство»[272]. Наполеон для него — это не только человек Революции, но и человек порядка и государственной власти. Он сохранил принципы революции: гражданскую свободу и равенство перед законом. Что касается отсутствия политической свободы, то Помпиду ответил словами Наполеона, записанными на Святой Елене: «Люди, упрекающие меня в том, что я не дал французам достаточно свободы, забывают, что в 1804 г., когда я надел на голову корону, девяносто семь французов из ста не умели читать и знали только свободу безумия»[273].
Гений Наполеона, заявил Помпиду, «определяет нашу историю и предвосхищает будущее Европы. Это ему мы обязаны учреждениями, которые и сегодня, претерпев неизбежные изменения, составляют основу нашего государства. Это ему французы обязаны национальным единством... Наша слава принадлежит только Франции, и нет более славного имени, чем имя Наполеона. Выйдя из ниоткуда, преодолев все, он стал всем»[274]. И закончил словами Наполеона из акта об отречении 22 июня 1815 г.: «Объединитесь во имя общественного блага и во имя того, чтобы оставаться независимой нацией»[275].
В то же время наполеоновское наследие не во всем соотносилось с голлизмом. В частности, это касалось европейской политики Франции, активными сторонниками которой были Ж. Помпиду и в еще большей степени Валери Жискар д' Эстен. Апеллировать к памяти национального героя, завоевавшего Европу силой оружия, было затруднительно[276].
Непростая ситуация была и в научной среде. Жан Тюлар в интервью газете «Le Monde» от 9 января 2019 г. вспоминал, что к этому времени «золотой век наполеоновских исследователей, таких как Альбер Сорель, Альбер Вандаль, Анри Уссе, Луи Мадлен и Ж. Ленотр прошел», а в Университете в 1969 г. не было ни одной кафедры, специализировавшейся на этом периоде. Сам он только в 1967 г. был избран в Сорбонну и посвятил себя, по его собственным словам, «возрождению наполеоновских исследований»[277].
Французские историки с сожалением констатируют, что Первой империи уделяется все меньше внимания в школьных программах. По словам К. Модюи, несмотря на десятки тысяч томов, посвященных Первой империи, история Наполеона может быть резюмирована в нескольких строках. Например, в учебнике начальной школы 1950-х гг. история Наполеона была построена на двух тезисах: «Генерал Бонапарт выиграл все битвы. Он этим воспользовался, чтобы стать императором». И далее: «История императора Наполеона окончилась плохо. Это происходит со всеми, кто подавляет свободу». В другом учебнике содержится такое резюме: «Наполеон I, став императором в 1804 г., победил австрийцев, пруссаков, русских, но никогда не смог победить Англию. Но в итоге именно англичанам он и достался»[278].
Неоднозначная ситуация наблюдается и в университетской среде. Как отмечает Натали Питето, Университет не любит Наполеона. По ее словам, за исключением Жана Тюлара, а до него Марселя Дюнана, ни один титулованный университетский историк не сделал карьеру по наполеоновской проблематике, а диссертации, защищаемые по этому периоду, сегодня весьма немногочисленны[279].