Неприятности постучались, когда Геша гнался по школе за шебутным пятиклассником, пытаясь стрясти с того долг. Погоня была, разумеется, шуточной. Никаких насильственных действий в публичном пространстве – так мы договаривались. Без крови, синяков и следов повреждений.

Геша уверял, что не тронул бы и волоска пятиклашки – больно надо! Согласно его версии, мелкий, сбегая с лестницы, споткнулся и сам сломал себе руку, одновременно выбив два зуба.

– Фейр-плей, – говорил, улыбаясь, Геша. – Чесслово!

Дело могло принять по-настоящему дурной оборот, если бы обстоятельства стали известны родителям или директрисе. Родители непременно захотели бы подключить к вопросу милицию, директриса снова начала бы жестить. Клиенты бы перепугались… Но будущее не предопределено, говорил Шварценеггер, садясь на мотоцикл и перезаряжая двустволку, – все еще можно исправить.

Требовалось закрыть вопрос до распространения пагубной информации. Мы навестили пострадавшего дома, были невероятно обходительны с матерью, преподнесли в дар торт и цветы. Сказали, что представляем неравнодушную часть нашего общества. Вручили конверт с суммой денег, собранной «всей школой» на наращивание новых зубов. Геша принес пострадавшему извинения и объяснил зазубренным текстом, что допустил ошибку и очень о том сожалеет.

Пятиклассник лежал на кровати, обмотанный гипсом, весь бледный и молчаливый, а под конец нашего визита прошепелявил (зубов действительно недоставало), что и не собирался ни в чем никого обвинять. Он прошто упал, шам упал.

Вот и славно. Я поблагодарил его и заверил: теперь он наш друг и по выздоровлении ни в чем нуждаться не будет. Уходя, положил на прикроватный столик увесистую стопку бит, подмигнул: компенсация за ущерб.

Но слишком поздно: цепная реакция оказалась запущена.

Как назло, сестрой пострадавшего была Агата, одна из активисток Аляутдиновой. Она ходила за Гешей по пятам, нарывалась на драку, требовала возмездия и подкупам не поддавалась. Она кричала на всю школу о преступлениях мафии. Пока мы пытались ее угомонить, в дело включилась и сама Аляутдинова. Эта выспрашивала все у якобы пострадавших от наших деяний и выходила на наших бывших приспешников. Ее заметили и у дома пятиклашки, и неподалеку от моих тайников. Ясно как пень: под нас копали, собирали компрометирующие материалы. Теперь, когда мы выбили реальную власть у Аляутдиновой из-под ног, она решила ударить исподтишка, выпустив про нас заметку в своей стенгазетенке. Если не удалось затоптать нас законными методами, значит, в ход пойдет пропаганда? Врешь, не поймаешь.

* * *

Итак, стенгазета. До этого года никто не воспринимал этот орган печати всерьез, ее содержание никогда не выходило за рамки грядущих и прошедших праздников, буфетных меню, поздравлений и некрологов, объявлений о поиске репетиторов и просьб передать в дар учебник. Стенгазета была давным-давно учреждена директрисой, та ею гордилась и выделила место на стенде – самое видное на всем этаже. На два пестрых ватмана, обновляемых еженедельно, наталкивался всяк входящий: не хочешь – увидишь. Место видное, да бесполезное – на дворе двадцать первый век, уже вовсю кипят споры на форумах, а вся правда написана в живых журналах, сообщения состоят из картинок, а в прошлом году даже запустили нашу, русскую социальную сеть, где каждый сам себе журналист. И кому при таких раскладах нужна стенгазета?

Но когда в школу пришла Аляутдинова, все вдруг закипело вокруг двух кусков ватмана. Стенгазету стали обновлять каждые две недели, потом раз в неделю, там появлялись весомые аргументы и нужные факты, раскрывались тайны и давались ценные рекомендации. Я не читал, я по-прежнему доверял внимание одному телевизору, но говорили, что стенгазета пережила возрождение.

Редакцию стенгазеты, помимо Аляутдиновой, возглавлял ботаниковатый очкарик Доронин по прозвищу Дошик, безответно влюбленный в свою компаньоншу. Дошик исполнял в стенгазете обязанности шеф-реда, то есть был правой рукой, основным исполнителем. Его, как и Аляутдинову, в наших кругах не любили за высокомерие и манеры педанта. Пуля наблюдал:

– Этот фраер носит с собой зубную щетку, чтоб чистить зубы после обеда, и туфли напомаживает гуталином. Слишком… – здесь он косился на Гешу, опасаясь, как бы не задеть больную тему «нормального, но в то же время стильного пацана». – …Слишком опрятный. Но проблема не в нем.

– Аляутдинова?

– Угу. Нерусская, в жопе заноза. Психичка. Есть еще стремная история из ее старой школы… Надо с ней чё-то решать, иначе она нас сдаст с потрохами.

* * *

Я собрал в подсобке буфета своих, чтобы решить вопрос с Аляутдиновой.

Геша, как всегда, предлагал прижать к стене этих задротов, устроить им тёмную, чтоб те раз и навсегда отвязались. Пуля убеждал обнести редакцию втихаря и анонимно – редакция находилась в каморке, где раньше хранились всякие швабры, а теперь кипели скандалы, интриги, расследования. Да, обнести каморку было бы очень удобно: ключи-то хранит нам подконтрольный Антипов. Но за школьное имущество непременно спросят с Антипова, а у того не останется вариантов, кроме как указать на нас.

Амир советовал надавить на редакцию административно, то есть при помощи завуча.

Я выслушал всех и решил по-своему. Да, расправы с налетчиками – это одно, но мутузить пятиклассников и девчонок – совершенно другое. Давление, заверил их я, ожесточит «журналистов», завуча привлекать ни к чему, а компрометирующие нас материалы с тем же успехом могут храниться в другом месте. Взломом только наделаем шуму, подставимся лишний раз. Так будем же дипломатичны.

* * *

Устроить засаду было несложно, поскольку Аляутдинова плохо скрывала слежку. Дело было в буфете. Мы закрыли все входы и выходы, выгнали всех, попросили буфетчицу вставить наушники. Я подошел и начал, глядя Аляутдиновой прямо в глаза:

– Очень приятно, Динара. Я слышал, ты хотела познакомиться с нами поближе – вот они мы, не стесняйся. Что ты хотела спросить? Ничего? Все уже ясно? Думаешь, если ты настучишь про нас, наша империя рухнет? Отнюдь, империи не падают от осознания своей имперскости. Бо́льшая часть школы у нас в кармане, остальные очевидно не против. Вот тебе вредный свет: не можешь взять верх – присоединяйся к нам сбоку. Это ограниченное предложение, его действие прекращается вечером. Можешь подумать…

Аляутдинова начала смеяться и смеялась очень долго, выставляя мое предложение шуткой. Она сказала:

– Ты всегда такой пафосный или только перед своими шестерками?

Мне это совсем не понравилось. Сказала бы: «Нет, спасибо». И всё. Теперь она давала повод реально себя ненавидеть, она позорила меня перед моими соратниками, ну зачем? Геша нетерпеливо сорвался:

– Слышь, узкоглазая…

Я остановил его жестом:

– Хорошо. Вот тебе альтернативный сценарий. Через месяц тебя и твоих одноклассников ждут вступительные экзамены. Я слышал, у тебя большие амбиции – журфак МГУ, верно?

По щелчку моих пальцев Амир вынул из рюкзака синий классный журнал. Журнал лег между нами на стол в раскрытом виде. Я поискал ее фамилию.

– Уверен, что с твоими оценками ты запросто сдашь экзамены и поступишь. И даже не вспомнишь через полгода про этот наш разговор, про своих одноклассников-лузеров и про эту школу. Наступит новая жизнь, слава, успех. Но давай предположим, что в последний момент в твой аттестат закрадется тройка по какому-нибудь пустяку – скажем, по географии, обществознанию или физре… Так бывает даже у отличников вдруг ни с того ни с сего.

Я с наслаждением отметил, что теперь ей стало совсем не до смеха. Продолжил:

– Ну или если даже не про оценки. Мы тоже знаем истории о тебе, из твоей старой школы. Был, помнится, случай в Санкт-Петербурге? Да-да. У Пули есть знакомый знакомого в пятьдесят восьмой, а там это не тайна. Большие учреждения не любят абитуриентов с плохой репутацией. Что тебе стоит посидеть тихо два месяца? А ведь у твоего друга Доронина тоже есть болевые точки, рекомендую подумать о нем. Короче говоря, это угроза, это компромат, это то, что я очень не люблю делать, но ты не захотела по-хорошему, так что извини. Пойдешь против нас – и не видать тебе дискотеки, выпускного, не видать поступления.

Аляутдинова сидела уже полностью красная и метала взгляды на меня, на классный журнал. Она показалась мне в этом загнанном состоянии донельзя привлекательной, я сочувственно улыбнулся: мол, да, такой вот расклад, таковы обстоятельства, но я это без зла, просто бизнес. Я ведь вообще-то не злой, я хотел бы со всеми дружить, но мир жестокий, циничный…

Улыбка моя не сработала. Я увидел, как она с радостью опрокинула бы на меня поднос с супом, облила бы меня кипятком из чайника, заколола бы пластмассовой вилкой. Затишье длилось минуту, потом она встала и выбежала из буфета.

Я заверил всех, что это хороший знак.