Но знак был плохой, и с утра в понедельник на двух застекленных ватманах красовались наши портреты в стиле криминальной хроники НТВ. Заголовок был выведен кричаще-красным: «Внимание: в школе орудует мафия». Наши злодеяния перечислялись по пунктам: черный рынок спиртного и сигарет, азартные игры, рэкет, коррупция. Упоминалась предполагаемая связь «мафии» с учительским составом, но, слава богу, имен и доказательств не приводилось.
Обвинение было серьезным и складным. В нем приводились цитаты не только упавшего пятиклассника, но и разоренного Купца, а также анонимного приспешника (в нем я с сожалением узнал Василька). В центре сюжета был я: излагалась история моего восхождения на вершину (как подчеркивалось, «мафиозной структуры»), подробности сговоров и моей личной жизни. Это была катастрофа. Вокруг стенгазеты толпились зеваки, напряженно вчитываясь в текст. Кто-то посмеивался, искоса глядя на меня:
– Император-то голый!
Амир схватился за голову, Геша хотел убивать, а Пуля наворачивал круги и предлагал немедля уничтожить улики, включая бухгалтерию и складские запасы. Люди вокруг продолжали смеяться, а я чувствовал, будто проваливаюсь в колодец, пол менялся с прямой на диагональ. Я пребывал в паническом трансе.
Кто-то крепко взял меня под руку сзади, в самом виноватом месте человеческого тела – под мышкой, пониже плеча. Так в кино полиция уводит бандитов, провозглашая: «Вы имеете право…» Я очнулся, за спиной стоял завуч. Он проскрипел мне на ухо:
– Живо в мой кабинет!
Я повиновался. Под вспышками взглядов он увел меня на второй, закрыл дверь, убедившись, что никто не следит, не прикладывает ухо к замку. Оказавшись внутри, я высвободился из его клещей, сел за стол и, опережая тираду, первым двинул в атаку:
– Как вы могли допустить? Стенгазета что, не проходит через вас до публикации?
– Я-а? – Завуч опешил от моей наглости. – Да мне на эту стенгазету!.. Мы с тобой договаривались, что ваша лавка работает, пока она работает тихо!
– Вам было все равно – и вот результат.
– Ты, наверное, забыл, с кем разговариваешь. Сопля на палке, Аль Капоне недоделанный. Надо было еще тогда тебя за уши отодрать! Больше никаких казино в актовом зале, услышал? Ты исключаешься, я умываю руки.
– Поздно умывать руки, когда вы увязли по локоть… – сказал я и добавил: – Сами знаете директрису, она первым же делом до вас доберется.
– Цыц! – Завуч резко успокоился и стал думать. – Так-так-так, так-так-так-так-так-так… Так. Знаешь чего? Еще не поздно, директриса приходит к десяти. Я к Антипову – он вешал этот срам, пусть он его и снимает, слепой алкоголик. А ты дуй к своим, чтоб нарисовали по-быстрому что-то взамен. Дальше каждый сам за себя, усек?
Усек. Нетрезвый завхоз расчистил зевак, и под легкий ропот компромат сняли. Завуч разогнал всех по классам. Мы отыскали школьного художника Н. Славина; в обмен на обещание достать ему лучшие инструменты и материалы он за пятнадцать минут испещрил ватманы карикатурами, пока наш должник и отличник по литературе Рудольф строчил вымышленные новости и объявления. Краски, кисточки, ножницы, скотч – вот и всё, что на самом деле требуется для журналистики.
Новую стенгазету присобачили аккурат к приходу директрисы. Та прошла мимо, улыбнувшись одному присутствию ватманов на стене, не заметив халтуры.
После второго урока Аляутдинова была вызвана на ковер – завуч вменил ей клевету, разжигание внутриклассной ненависти, охоту на ведьм, игры в политику и так далее. Ее с Дошиком действительно лишили выпускного и дискотеки, навсегда отстранили от стенгазеты, пообещав вызвать родителей и как следует замарать личное дело.
На их места мы водрузили более лояльных Рудольфа и Н. Славина. Те тут же ударились в креатив следующих номеров, восхваляющих школьный прогресс.
Мне показалось, что виновные наказаны в полной мере, и я не стал пускать в ход компромат, добивать ногами упавших на землю. Все-таки я не злой, нужно проявить снисходительность. «Спокойствие – это позиция силы», – так говорил Саша Белый.
И мы заторжествовали, как прежде, когда выдворенная редакция перестала мозолить нам глаз. Наш бизнес только окреп: все усекли, что меня крышуют на самом высоком из уровней. В полном неведении оставалась одна директриса, считавшая, что изжила игру еще в ходе восстаний. И хотя с завучем мы оборвали любые контакты, он, встречаясь взглядом со мной в коридоре, кивал, и я отвечал ему тем же.
Последний звонок прошел без единого инцидента. Никаких игр и торговли, тотальная тишина. Мы дали директрисе насладиться срежиссированным ею празднеством. Все происходило на спортплощадке, где еще недавно мы бились с Купцом, где еще более недавно горели бочки с картоном.
Рудик стенографировал речь директрисы, Н. Славин набрасывал силуэты собравшихся. Микрофон то и дело фонил. Директриса прокашлялась, начав с минора:
– Дорогие учащиеся школы имени Михаила Васильевича Ломоносова. Дорогие мои. Этот год был трудным для всех. Ушла из жизни Елена Давидовна, учительница москвоведения. Нас затопило. На нас давят какими-то общими стандартами, грозятся ввести ЕГЭ! Наконец, эти странные, не поддающиеся разумному объяснению события – беспорядки, игры, бог знает что – чуть было не пошатнули устои. Азарт, дети мои, до добра не доводит. Но мы собрались с духом, мы заглянули в свои сердца и вернулись на колею единственно верного блага – познания. Тут хочется выразить признательность завучу и его твердой руке (сдавленный смешок). Слава богу, в этом году без взрывов в кабинетах, и на том спасибо (неудачная шутка). Но произошло и много радостного, прекрасного, объединяющего (перечислялось радостное, прекрасное и объединяющее).
Был зачитан ровный и бесталанный стих Ломоносова: «Богиня, дщерь божеств, науки основавших, и приращенье их тебе в наследство давших». Покашливание. Слезливое послание к без пяти минут студентам. Большие надежды. Да не забудут они родную школу, где их в любой час примут с распростертыми. Всхлип, носовой платок, а ведь кто-то из них пойдет в учителя, и вот тогда – вот тогда. Бла-бла-бла.
Дали сигнал к вальсу. Пары одиннадцатиклассников отрепетированно закружились под звуки нестареющего вальса «Когда уйдем со школьного двора». А мы стояли в строгих костюмах под майским грибным, скованные одной линейкой: я, Амир, Геша, Пуля. Наши головы смирно опущены, на лицах самодовольные лыбы. Мы победили.
Впереди послесловие: школьная дискотека – праздник имени нашей четверки, где, мы решили, оттянемся на катушку. Директриса не собиралась присутствовать, так как не понимала и не принимала современной культуры, всех этих плясок и визгов, полуобнаженных костюмов. Варварство!
Пусть. Мы, в свою очередь, дали анонс: будет великая туса, кто не почтит нас присутствием, – лох.