Продленка – воплощение хаоса и произвола. Учителя ненавидят, когда им выпадают дежурства после уроков. Можно договориться с одним классом, который тебя уже знает, но с кучкой бандитов из разных классов, плюющих на твой авторитет, – тут можно и не пытаться.

Формально на продленке должны были делать уроки или заниматься трудом, то есть лепить из пластилина, строгать скворечники, вырезать из цветной бумаги гирлянды или ваять, на худой конец, башни из лего.

Вместо этого изрезанные тетради, пластилин и желтые кубики летали по классу, у доски декламировали частушки:

Cтулья ломали о головы, доску испещряли глубокомысленными афоризмами. «Люби “Спартак” в себе, а не себя в “Спартаке”», «Не мы такие – жизнь такая». А иногда младшие просто катались по полу, пока старшие пили пиво, играли на деньги в буру, затевали турниры по армрестлингу или по плевкам в высоту. Угомонить маргиналов не представлялось возможным, и изможденные до смерти педагоги дремали на партах, прикрыв ладонями уши. Приходящие после работы родители тоже были не в силах возмущаться продленкой – они доставали из пекла своих и покидали неблагополучный квартал. Так было до нас.

* * *

Когда пришли мы, хаос исчез – наступила система. Буфетчица Залина принимала товар на склад и прятала сотки в коробках под глазированными сырками. Мы выделяли ей по дежурному на неделю, дежурные по факту выполняли за нее всю работу, так что Залина могла спокойно посвящать себя чтению «Тайной страсти» или «Невесты по ошибке». Ее такой расклад полностью удовлетворял.

Днем к кассе подходил курьер, спрашивая, свежие ли сегодня сырки, и в случае, если да, протягивал дежурному бумагу, на которой было написано, сколько и чего надобно выдать. Дежурный возвращался с подносом, уставленным чаем и стопками, прикрытыми полотенцем. Если дежурный отвечал «свежих нет», это значило, что за столовой могли наблюдать.

Товар распределялся по туалетам, у каждого из которых ждали свистуны, уведомлявшие о приближении учителей и дежурных, а у последней кабинки ждал дистрибьютор. Если клиент заходил за обменом, нужно было называть дистрибьютору код. Например: «Дай жвачку», – а дистрибьютор в ответ: «Тебе мятную или с клубникой?» Дни недели кодировались разным вкусом, порядок менялся.

По сигналу последнего за день звонка завхоз Антипов, пьющий мужчина средних лет в мутных и толстых, будто озерный лед, окулярах, отпирал нам актовый зал, расставлял парты и стулья, а сам шел в каморку, где поддавал, спорил сам с собой и смотрел по телевизору «Поле чудес».

Буфетный дежурный закатывал в актовый зал тележку с напитками, чипсами, сотками. Шторы задергивались, на магнитофоне приглушенно включали радио «Попса». Геша стеной стоял у дверей и впускал по паролю. Затевались игры, все были довольны. Я наблюдал весь процесс, сидя за столиком в темном углу, чтобы никто не видел, но ощущал мое покровительство. На всякий случай за моей спиной располагался черный ход. Чтобы вдруг если что.

Тем временем этажом ниже, в классе продленки, оставалось лишь четверо: безмятежно спавший учитель, Амир, подводивший дневные итоги, Миша Пуля, искавший в бинокль приближавшихся к школе родаков, и сменный бегун. По вызову бегуна игроки возвращались из зала и имитировали продуктивность. Родители слегка удивлялись малочисленности продленщиков и тишине, но в силу усталости не задавали вопросов.

Кассу закрывали, записывали имена и числа, сотки убирали в коробки. Так повторялось из недели в неделю. Рынок, развернувшийся в школе палатками и теневыми продажами, достиг апогея. Снова каждая вещь и услуга блистали ценой.

Торговля двигала общий прогресс и культуру: в Ломоносовке можно было найти последних моделей мобилы и MP3-плееры, игровые приставки, шмотки от Киры Пластининой. Все были рады, а те, кто не был, те просто еще не осознали.

Я, Амир, Геша, Пуля – мы, бенефициары прогресса с культурой, провозглашали: «Да здравствует “Новый Порядок”! Слава всем, кто способствует его поддержанию! Позор тем, кто препятствует играм!»

Между тем мы сближались с Амиром идейно. Я находил в нем товарища, столь же целеустремленного и грамотного в делах, как и я.

Тем паче что не требовалось больше делить территорию – он спокойно уступил мне императорский титул, довольствуясь статусом кардинала. На переменах мы сидели на подоконнике и наблюдали за кипишем ярмарки.

– Эти люди, – говорил Амир, – не смыслят ничего в экономике. Они радуются каждой приобретенной мелочи как подарку, не зная, что завтра всё проиграют.

– Но мы-то знаем, – отвечал я. – Будь к ним снисходителен. Они обеспечивают нас с ног до головы, они стараются изо всех сил.

– Как скажешь, брат, – улыбался Амир, – как скажешь.

И в этом слове «брат» было действительно что-то от старшего брата, которого у меня никогда не имелось. Потом мы обсуждали наше будущее и горячо спорили, кто больше преуспеет во внешкольной реальности – политики или бизнесмены. Сходились на том, что идеал человека – это беспощадный политик с руками как у бизнесмена. Или бизнесмен с такой хваткой, чтобы держать своими руками за горло политиков.

* * *

Как-то на перемене Амир спросил меня:

– Император, что делаешь после уроков? Мы с пацанами хотели в бильярд.

Я согласился.

Его пацаны были старше нас, все в кожанках и рваных джинсах, с серьезными лицами и меткими шутками, настоящие герои боевиков. Один успел отсидеть в детской исправительной за рэкет и покушение на убийство, а сейчас работал помощником районного депутата. Второй подростком бегал шестеркой в кузьминской ОПГ, а недавно начал карьеру в оборонной промышленности. Третий водил самый настоящий «Бумер», устраивал собачьи бои, совмещая это с подрядами на строительство детских площадок.

Вроде каждому не больше двадцати пяти, а уже важные люди. Я слушал про них раскрыв рот и завидовал. Они, как и Геша, начинали дворовыми криминалами, маргиналами, нерукопожатными среди приличных людей, но, в отличие от Геши, у них были амбиции – и это решало. Мы пили хорошее чешское пиво, курили дорогие сигареты (я – не взатяг, как сигары) и били по шарам в тускло освещенной бильярдной. В этом был стиль.

Чтобы не оставлять меня в стороне, Амир хвалил нашу агентурную сеть, привирал о моих подвигах, выделял мне ведущую роль в операциях. Пацаны, одобряя, кивали.

– Наш поц, – говорил устроитель собачьих боев.

– Далеко пойдет, – хриплым голосом добавлял опэгэшник.

– Да, я тоже в его возрасте суетился, – подкидывал отсидевший за рэкет.

Это был хороший вечер, и у нас было несколько таких, за покером, в шумном клубе для взрослых, на Амировой хате. Я смотрел и учился, я узнавал себя среди них, я находил себе место.

* * *

На следующей неделе завучу понадобилась помощь от нас. Я удивился, что это заняло у него столько времени, – мы тогда уже пользовались им как хотели. Я зашел без стука, а он без церемоний сказал:

– Надо, чтобы вы кое-что сделали. Дело личного характера, так что чем меньше народу вовлечено – ну, ты понял.

Один из учителей под него копает, собирается прибрать к рукам его место. Распускает слухи, порочащие его доброе имя. Завуч теряет свой политический вес, а в учительской шепчутся нехорошие люди. Я дал ему слово, что через день имена виновных будут известны, он может рассчитывать на «Новый Порядок».

И действительно, в определенный мной срок мы выдали ему биологичку, которая гадила нам еще до забастовки. Вечно язвительная и истеричная сорокалетняя дева, она как-то прознала, что якобы диссертация завуча – ненастоящая. Будто в Минобре у него, де, работает кум, а в диссовете – троюродная сестра. И биологичка болтала об этом коллегам, намекала ученикам.

– «Завуч сказал, завуч сказал», – передразнивала она на уроках. – А вы больше слушайте. Нет, я ничего не утверждаю, но вы уже сами не маленькие. Должны знать: не всё то профессор, что сидит в кабинете… Вернемся. Кто мне расскажет про фосфолипиды?

Мы предоставили завучу диктофонные записи, я изложил общие впечатления, догадки, слабые места. И попросил о расширении наших полномочий взамен. Завуч вообще не возражал, только торговался для виду.

Через день биологичка уже выходила из завучева кабинета в слезах. Говорили, уволилась по собственному, ну а что ей еще оставалось?

В школу через черный ход стали поступать алкоголь и сигареты, чтобы вечера в актовом зале шли веселее. Амир преподнес мне по этому поводу кожаную куртку, точь-в-точь как у его пацанов. Физрук, англичанка и учитель литературы стали понимающе относиться к прогулам названных мной лиц. Нужные люди начали получать нужные им оценки, у нас в руках появился классный журнал и ответы грядущих контрольных.

Разумеется, строго в порядке исключения, без перегибов и лишней огласки – мало-помалу учебный процесс делался нам подконтролен, и расписание гнулось под нас.