Иногда мне в голову забредали неприятные тени. Тени говорили родительскими голосами: разве у тебя нет друзей? Разве ты настолько никому не нравишься? Разве ты не заслуживаешь ничьей симпатии?

Ведь правда, у каждого уважающего себя ломоносовца в школе обязательно был кореш. Если не в самой школе, то во дворе, если не во дворе, то из летнего лагеря, если не оттуда, то хотя бы из интернета. У меня не было никого, кому я бы мог доверять, кому мог бы рассказать, как я себя ощущаю в шуме событий.

Мои соратники? Строго рабочие отношения, ничего личного. Пуля казался мне слишком вороватым, он не вызывал доверия априори. Воспитанный дворовыми законами, он обладал двумя противоречивыми качествами: хитростью и хвастовством. Противоречия доходили порой до абсурда:

– Пуля, но ведь ты божился вчера перед всеми, что это не ты выбил мячом окно на четвертом. Зачем же ты хвалился этим сегодня?

– Большая разница, Император. В первый раз в классе был завуч, поэтому я свалил всё на Косого. Его и так все во всем подозревают. А когда завуча нет – почему не раскрыться? Ты прикинь, до четвертого долетело, с земли! Сила удара какая!

Я втолковывал ему базовые понятия о репутации, но каждый раз понимал, что Миша хитер достаточно, чтобы обводить всех вокруг пальца, но не настолько, чтобы не быть при этом самому обведенным. Несчастного Косого заставляли платить за окна, но при этом Пуле никогда не доверили бы и ничтожнейшей тайны.

Я держал его при себе, но старался не посвящать в тонкости, он был самый что ни на есть наемник, примкнувший к победителям. Было понятно, что, стоит кому-нибудь опередить нас, Пуля сдаст меня со всеми моими внутренностями конкуренту. Слава богу, конкурентов из коммерсантов у нас не было и не могло быть, потому что мы придумали саму систему. Конкурируйте на нижних уровнях сколько угодно, а мы будем верхушкой, распределительным органом.

С Гешей наши интересы были противоположны диаметрально. Он тусил исключительно со своей футбольной командой, орал националистические кричалки на стадионах, дрался в подворотнях, пил отвратительные алкококтейли, и на этом перечень его интересов кончался.

Я остерегался его животной жестокости, слабо поддающейся какому-либо контролю. Он держался в команде из-за того же, из-за чего ни один солдат не существует сам по себе: ему всегда нужно кому-нибудь присягать. Войны идут и заканчиваются, а насилие, старое, доброе, бескомпромиссное, будет всегда. Должен же кто-нибудь это насилие регулировать и направлять, нужен же кто-то, кто похвалит и отчитает? То-то же.

Наша дружба с Гешей была тем более невозможна из-за его скудных интеллектуальных способностей. Как-то мы встретились с ним на районе, завязался пустой разговор. Он сказал мне невзначай:

– Географ врет как собака! Я в интернете прочел, что Земля-то – плоская, как тарелка! Нет никаких доказательств обратному. Видел когда-нибудь, чтобы она загибалась? С биологичкой та же фигня – ну как человек мог произойти от грязной обезьяны? Ты сам в это веришь? Почему тогда сейчас обезьяны не превращаются в людей? Бред. Думают, мы дебилы.

Я изо всех сил скрывал от Геши свой скепсис и молча кивал.

Ни с кем я не мог себя чувствовать равным, все уступали мне, и от этого мне было глухо и гулко. Но так или иначе в моей обособленности был мой успех, я умел играть на чужих эмоциях, управлять трезво. Ничего личного, один сплошной бизнес.

* * *

И вот появился хитрец, знавший, что Земля не только круглая, но еще и продается в квадратах. Я сделал вид, что не понимаю его намеков, когда он ко мне подошел: мол, ты что-то попутал, какой я тебе Император. Он улыбнулся еще более хищно:

– Ну ладно-ладно. Нет причин пускать пыль, строить из себя дурачка. Я слышал твою речь перед физрой, это было хорошо, я был почти тронут. Я солидарен с подпольным движением, хотя сам не играю, но ограничения бьют и по моим делам тоже.

– И что это за дела?

– Вот видишь, Император, ты не знаешь, кто я и какие у меня дела, а я все про тебя знаю, и это проблема.

– Проблема для чего?

– Для нашего будущего сотрудничества.

Хитрец оказался школьным торговцем алкоголем и сигаретами. В принципе, он мог достать кое-что и покруче, о чем не следовало бы упоминать. Выгода была для него там, где существовали запреты. Он всегда действовал в одиночку, не соприкасаясь с заказчиками напрямую, составлял для доски объявлений зашифрованные послания, передавал через третьих лиц записки с координатами запрещенки, спрятанной в школьных стенах. Желающих подлить себе в чай спиртного оказывалось немало среди старшеклассников, поэтому, пока мы считали себя королями, его бизнес по-настоящему цвел.

Но с приходом Комендатуры настали голодные времена – принялись копать и под него, клиентура перепугалась, спрос стих под угрозами директрисы всех подвести под статью. Раньше он уворачивался от прожекторов, но как спрятаться от ослепительного света дня?

Я с трудом, но все же узнал через Пулю кое-что о человеке, который напрашивался к нам в союзники. Его звали Амир. Наиболее почитаемым фактом его биографии было то, что отец его отбывал срок в колонии не то за взятку, не то за растрату городского масштаба, – цифры назывались разные, но было ясно, что за пустяк десятку не влепят. Амира уважали, он был всегда хладнокровен и деловит.

Я обмозговал все риски и взвесил про и контра. Новый рынок и новый партнер в отчаянные времена были как ложка к тарелке. Мы заключили партнерство и составили общий план. Требовалось насытить моей идеологией не несколько классов, а всю школу, разъесть эту солдафонскую систему изнутри, как ржавчина разъедает старую «Волгу».

Амир завел моду на лозунги, ими теперь испещрялись стены туалетов и раздевалок: «Наша игра будет вечной», «Присоединяйся или сдавайся», «Ты с нами, или ты проиграл». Он задал движению агрессивный, по-настоящему сопротивленческий тон, предложил нам сделаться подпольной партией с намеком на манящую эксклюзивность, – но на самом деле распахнуть свои двери для многих.

Если раньше наша команда была только верхушкой, то Амир набрал нам опору. От кандидатов требовалось только две вещи: желание жить хорошо и доказательство верности. Хочешь вступить – докажи, возьми у всех на виду мелочь из блюдечка у буфетчицы. Подложи изуверу Сан Палычу таракана в портфель, выбей стекло в витрине со стенгазетой. Нам нужны дерзкие. Особо активно мы вербовали тех, кто околачивал груши в Комендатуре.

– Старый порядок не предлагает новых возможностей. Мы дадим вам связи и статус. Оставайтесь в дежурстве глазами, а сердцем служите нам.

Мы стали называть себя «Новый Порядок», но чаще еще секретней – «НП». Мы сделали тень привлекательней света. Через аппарат распространения слухов, придуманный Пулей и Амиром, мы портили имидж Комендатуры и лично Аляутдиновой так, что, рассказывая о ней, краснели даже самые закоренелые сплетницы.

Находились, конечно, отказники. Отличники и любимчики учителей, дорожившие чистотой дневника и опасавшиеся красной ручки, – те выполняли все поручения Аляутдиновой на ура и носили форму как надо. Очень скоро их ждали бойкоты и тёмные, мы окружали их в коридорах, мочили им форму в сортире, подкладывали жвачку в карманы.

Так мы стали кошмаром штрейкбрехеров и представителей власти. Школа исполнилась скрытой ненависти и показной лени, учителя заныли от подложенных на стулья кнопок, отличники не могли спать спокойно, а упертая директриса все не хотела идти на попятную, презентовала новые ограничения, продолжала аутодафе. В конце концов Аляутдинова не вынесла нашего натиска и подала в отставку. Тогда директриса взяла в свои руки меч правосудия и создала прецедент: дилер Артюхин по кличке Душка был выдворен из школы с занесением в личное дело. Изгнание Душки стало выстрелом по невооруженной толпе. Все были в шоке и разбежались в разные стороны.

* * *

Как раз в эти дни очень кстати из отпуска вышел завуч, фамилию которого я называть опасаюсь: он был хоть и учитель истории в младших классах, но до работы в школе имел отношение к органам. По слухам, за некую провинность перед начальством он принял педагогический сан и оказался у нас. Зато родственники его и поныне раскиданы по разным ведомствам, вы, скорее всего, слышали их фамилии, видели их отъевшиеся физиономии на ТВ.

Завуч быстро оценил обстановку, провел серию допросов и выяснил, кто стоит за сыр-бором. Он снял меня с алгебры и закрыл за мной дверь в свой кабинет.

– Так-так, молодой человек. Я все понимаю, конечно. Тоже был молодым, тоже ходил с головой в кипятке, тоже в свое время стремился властвовать и разделять. Добрый совет: не начинай войну, в которой не одержишь победы. Тебе бы с девками гулять, а не на физре чегеварить. К тому же твои родители, честные люди, расстроятся, узнав, что их стоеросовая опора вылетит из-за дисциплины. А может, ты захотел на учет? В детской комнате милиции есть понимающие люди…

Несколько раз в течение разговора будто бы невзначай клал руку на дисковый телефон, изучая реакцию. Но на моем лице покоилась прирожденная холодность, статика. Я был готов.

Когда цирк закончился, я объяснил, что в угрозах нет толка, – мы ведь тут все адекватные взрослые люди. К тому же если со мной что-либо произойдет, то контроль над школой будет безвозвратно потерян. Бунт усилится, забастовка протянется целую четверть. Наш ресурс, в отличие от учительского, неисчерпаем, а наши методы – вы видели только цветочки.

Что будет дальше? Повторятся звонки о заложенных бомбах? Посыплются обвинения в педофилии? Кто знает, сколько нервов потратит он, прежде чем выйти на пенсию? Какими будут его годы до тихой старости – спокойными или ревущими? Выбор за ним.

Мы еще поперекрикивались и постучали кулаками о стол. Потом завуч стих, он яростно думал. Я читал на его мрачной физиономии намерение достать ремень и продемонстрировать мне весну в Праге. Но блеф, как всегда, прокатил. Мы принялись торговаться.

Директрисе не обязательно знать – она пожилая нервная женщина, у нее слабое сердце и дурная привычка все запрещать. Завуч, говорил он о себе, – человек иного склада, можно даже сказать, либерал. Мы получим продленку. Гардероб? Исключено. Тогда спортзальные раздевалки и туалеты. Физрук – свой человек, с уборщицей договоримся. Через охрану на входе сотки пронести не удастся: охранник, вечно сонный престарелый Матвеич, безобидный, но внимательнейший мужик, верен одной директрисе. Лучше держать товар на складе буфета, буфетчица – свой человек. Ограничения на передвижения во время перемен снимут, а мы к школьному имуществу пальцем больше не прикоснемся.

К концу разговора завуч, стоя ко мне спиной, докуривал сигарету и озирал школьный двор. Этого разговора не было, он сказал. Действуйте тихо. Мы пожали друг другу руки. Завтра бунт кончится, игры возобновятся.

– И вот еще что, – обнаглел я вконец, – форму отменим. Представим это как начало оттепели. А мы вам что захотите, любое досье. Вы ведь это же хотели?