Все советы делятся на две группы: те, которые полезны, и те, которые «будь собой». «Будь собой» говорит тебе каждый, кому не лень остановиться и скормить тебе свою мудрость. Он-то уже, вероятно, глубоко познал себя и лишился любого притворства, он-то естественен и нагляден, как рентген плечевого сустава. Еще иногда говорят «просто будь собой» – ну, когда в тебе видят совсем уж кретина. Ведь что может быть проще? Ты же подросток, будь подростком, ёшкин каравай!
Ты и есть ты, вот и будь, расслабься, не мельтеши. Нет, не так. Будь не этой собой, а другой собой, которая нам больше нравится. Другой. Эта ты как-то слишком старается, а та, наоборот, недостаточно. Все же просто, как ты не понимаешь?
На удивление ситуация в школе быстро стабилизировалась, дня через три после моей отставки протест угас, даже стало обидно. Всеразрушающего хаоса и кровавой анархии не случилось.
Форму отменили, и черную, и черно-белую – директриса объявила об этом на родительском собрании и вывесила на стенде бывшей газеты листок.
Мы с директрисой избегали друг друга; кажется, она тоже осознала масштаб нашего помешательства и старалась больше ничего не изобретать. А может, на нее кто-то давил. Шли недели, где-то в разговорах шепотом и в скомканных записках зарождался новый порядок. Его так и называли – «Новый Порядок», коротко «НП», а тех, кто ему следовал, называли энпэшниками.
Президентский пост после перевыборов занял-таки мажор Александров, со значительным перевесом против еще нескольких подставных кандидатов. Самый-прекрасный-и-неотразимый-мальчик-в-школе появлялся на публичных мероприятиях и встречался с президентами других школ, жал руки, принимал цветы, улыбался и держал на руках первоклашек, а в остальном оставался весьма пассивной фигурой в школьной политике. Было ясно как день – кто-то дергает ниточки. Но после отставки ни сил, ни желания распутывать эти интриги у меня не оставалось. Я вернулась к привычному наблюдению общества. Можно иметь ровно столько власти, сколько поместится у тебя в двух руках. Всю остальную власть будет держать в своих руках кто-то другой.
Сотки официально оставались запрещены, они исчезли из открытого обихода – в них больше не играли на уроках и подоконниках, но я знала и все знали: игры продолжались.
Почти каждый день на переменах стали проводить ярмарки – это подавалось сверху как уроки практической экономики. На дворе были нулевые, бизнесмены считались новыми сверхлюдьми, и родители активно поощряли юных предпринимателей. Да, после школы обязательно нужно поступить в приличный вуз, освоить престижную профессию, это все само собой разумеется. Но коммерческая жилка должна присутствовать в каждом растущем организме. «Учись вертеться», – говорили взрослые и совали в портфели своих дочерей и сыновей свежую выпечку. Учись продавать, считать маржинальность, закладывать в цену логистику и рекламу. Когда-нибудь пригодится.
Одновременно был увеличен приток рублей в карманы учащихся. Однако система принимала рубли только на официальном уровне. Да, ты можешь купить пирожок с повидлом у третьеклашки, можешь свободно выбирать в буфете между компотом и киселем, но если хочешь что-то поинтереснее… Что угодно, на что хватит фантазии, – тут котируются только сотки. И рубли активно менялись на картонные кружки – по разным курсам, с разными комиссиями, у разных людей.
Я старалась не замечать «Нового Порядка» и сфокусировалась целиком на учебе. «Учеба – в отличие от всех этих игр, – реальная штука, это то, для чего мы тут на самом деле», – говорила я себе. Пора повзрослеть. Скоро экзамены, еще экзамены, снова экзамены, и на горизонте – взрослая жизнь. Учителя постепенно вырабатывали ко мне если не симпатию, то честное педагогическое отношение. Я спрашивала, когда не понимала, и мне отвечали.
Закрывать глаза на внеклассные увлечения моих сверстников одно время было нетрудно – некоторые предметы давались настолько туго, что мне приходилось сидеть над ними на переменах, дома, все свободное время, иногда до утра. Никаких репетиторов и подготовительных курсов при университетах мне не полагалось, все нужно было делать самой, чем я поначалу гордилась, но, боже мой, немного помощи бы не помешало! Учиться в выпускном классе – каторжная работа. Удивительно, как у меня раньше находилось время на что-то еще.
Солнце уже слепило и пригревало по-весеннему, но многие брали с собой в классы верхнюю одежду и носили ее на переменах, объясняя это тем, что отопление уже выключили и есть небольшой сквозняк. Учителя пожимали плечами – пар костей не ломит, пожалуйста. Я не сразу, но догадалась, что под верхней одеждой прячут товары, не допущенные до торговли на ярмарке: эротические журналы, мелкую электронику, сигареты.
Во вторник я пришла на первый урок в кабинет химии, слегка опоздав, – все уже расфасовались по партам. Попыталась занять свободное место на первом ряду, но Сальный Валера загородил мне дорогу своим рюкзаком.
Это был один из тех неприятных одноклассников с немытыми волосами, который беспрестанно шутил про пенисы и пердеж, сам же над этим хихикал и регулярно вторгался в чужое пространство. Валера считал себя профессиональным юмористом, он даже записывал шутки и отрабатывал их на подопытных нас.
Такого можно было осадить только ударом по роже, но я отошла от насилия. Учительницы еще не было в классе. Я спокойно спросила Сального, в чем дело, почему я не могу сесть.
– Пять соток! – улыбнулась наглая рожа.
– А в нос?
– Такой тариф для опоздавших. Не хочешь платить – иди на галерку. Там бесплатно. И у окна.
Оказалось, что от насилия отказаться не так-то уж просто. Я схватила Сального за горло и прижала к стене. Он захрипел.
В этот момент вошла химичка и вопросительно посмотрела на нас. Я отпустила Валеру и отошла на галерку.
Эта история была далеко не последней. Каждый день расширялся список платных услуг, раньше бывших в свободном доступе. Места за столиками в буфете занимали наиболее ушлые за пять минут до начала обеда, чтобы потом уступить их всего за три сотки. Крючки в гардеробе увешивались всяким хламом – заплати соточку, и тебе с радостью освободят твое место. Незаплеванные шкафчики в физкультурной раздевалке с неполоманными ключами – тоже фигня, две сотки.
В один момент я поняла, что сопротивление бесполезно, и выменяла сто рублей на кружки́. Моим менялой выступил тот самый Валера. Когда я подошла к нему с купюрой, он лыбился:
– Для тебя без комиссии, детка.
– Закрой рот.
– Ничего-ничего. Я не обижаюсь, я все понимаю. Кстати, сегодня вечером в актовом открытый стол. Если не хочешь больше переводить мамкины рубли, заглядывай – и, возможно, тебе улыбнется удача! Можем пойти вместе, как пара…
После общения с этим типом нужно было мыть с мылом лицо и руки. Столом, как я позже узнала, называли соточное казино. В одни вечера игры назначались для всех желающих, в другие, по всей видимости, только для своих. Своими были как раз энпэшники, воротилы и вышибалы. Даже у самого свободного рынка должна быть крепкая крыша.
Но я старалась не смотреть в эту сторону и продолжала учиться, потому что учеба – это то, ради чего строят школы, ради чего загоняют в школы детей, ради чего их удерживают там насильно по десять-одиннадцать лет, а потом выпускают как ни в чем не бывало. Я выбирала следовать самому простому течению. Однако это течение выносило меня на мель компромиссов.
Была пятница, гудела Большая ярмарка. Для нее посреди уроков даже выделили большую сорокапятиминутную перемену. Торговцы в куртках и пальто стояли в углах коридоров и между палатками. Стоило сфокусировать взгляд на одном из таких хитрецов, как он кивал на туалет или увлекал тебя в закуток.
Я увидела идущую по коридору Наташу. По бокам от нее шагали Ангелина и Кристина Ли, но именно Наташа теперь занимала центральную позицию. Я поняла, что за время моего политического отсутствия в элитах произошли перемены. Троица шагала медленно, как в фильме, нет, лучше – как в трейлере фильма. То, что раньше было школьной формой, теперь блистало и развевалось, сияло и эпатировало разноцветно. Гламур.
Стоящие в коридоре почтительно расступались перед Наташей и свитой. Можно было легко представить, что на голове у нее диадема, а поперек белой рубашки ленточка «Мисс Ломоносовка». Наташа остановила на мне взгляд (как мне показалось, довольно надменный) и тут же отвела его в сторону.
Засмотревшись, я едва не сбила мелюзгу, не старше третьего класса. Это был маленький продавец журналов в неопрятной одежде. Он тут же затряс пачкой свежей «Восьмиклассницы-ы-ы» и затараторил:
– Последние сплетни и новости, Александров устраивает закрытую вечеринку, у Бабиной новый роман, всего тридцать рублей или десять в обмене.
«Десять в обмене» значило «десять соток».
– А ну отвали!
– Здравствуйте, Динара, – откуда-то сбоку нарисовался Иннокентий, парень из моего класса. – Сегодня как обычно?
Иннокентий Артемьевич, мой новый партнер по учебе, представлял собой улучшенную версию Дошика: еще более учтивый и заточенный под математику. Мы занимались уже как пару недель совместной подготовкой к экзаменам. Бронировали переговорку (тесный кабинет английского на три парты) за восемь соток в час и погружались в учебный процесс. Иногда Иннокентий вставал у доски и играл для меня роль учителя, объясняя прописные математические истины. Я чувствовала, что мне начинают нравиться мои углубленность и усердие. Еще немного, чувствовала я, и у меня отрастут очки на носу, волосы станут безнадежно запущенными, я выйду замуж за Иннокентия и…
– Привет. Да, как обычно, в четыре.
– Excellent[1], у нас времени до семи. Надеюсь, успеем. Нас ждет увлекательный мир логарифмических, тригонометрических и показательных уравнений, уравнений смешанного типа…
У подоконника стоял Дошик (в оригинале) и разговаривал с двумя незнакомыми мне парнями. Говорили о чем-то оживленно, как будто спорили. Неужели ввязался в игру? Мы встретились взглядами, он осуждающе посмотрел на Иннокентия. Я отвернулась.
– …а также неравенства с переменным основанием.
– Да, замечательно. Обожаю неравенство. Ну давай, до встречи в четыре.
Деловой шум Большой ярмарки смолк, все прислушивались к конфликту, который агрессивными нотками расплескивался по коридору.
– Куда пошел? Я с тобой разговариваю!
Дикая Агата пыталась призвать к ответу Гешу, а тот шел, как будто не замечая ее, и спокойно жевал семечки, сплевывая шелуху в кулак. Тогда Агата взяла его за плечо и развернула к себе. Тот посмотрел на нее безразлично:
– Чего тебе?
Агата что-то ему сказала, но в этот момент ее обступило несколько старшеклассников грозного вида, и я ничего не расслышала. Должно быть, энпэшники. Агату моментально положили лицом в пол, она пыталась вырваться и не могла. От группы энпэшников отделился парень – даже, я бы сказала, мальчик – с волосами цвета красного дерева. У него были очень злые глаза. Мне так часто описывали его портрет, что я могла сделать фоторобот. Жалко, что во времена Комендатуры мне так и не удалось прижучить его. Рыжая сволочь. Он наклонился к скрученной Агате и что-то сказал ей на ухо. Потом сразу скрылся в толпе. Я подбежала к энпэшникам. Меня остановил другой известный мне фигурант.
– Отвалите от моей подруги, Амир.
– А вы точно подруги? Ну смотри, это она здесь кулаки распускает, не мы. И потом, зачем я с тобой вообще разговариваю? Ты же уже не комендант. И даже не президент.
Я оценила ситуацию: старшеклассников вокруг Геши было четверо. Двое держали Агату. Третьему дать в пах коленом и этому локтем в глаз… Все равно останется еще один. Я обернулась в поисках поддержки. Почему все тупо стоят и смотрят? Как бы сейчас пригодились Егоров и несколько крепких дежурных! Ах, да.
Сзади меня беспомощно стоял Иннокентий и мотал головой: «Динара, не суйтесь, это опасные люди». Мимо по коридору шел географ – при виде потенциальной драки он просто ускорил шаг и прошел мимо. Конфликт эскалировался.
Очень вовремя задребезжал звонок на урок. Старшаки отпустили Агату и кинули ее мне в руки, сами же растворились в толпе. Толпа постепенно тощала. Торговцы сортировались каждый по своему классу, накрывая скатертями прилавки и пристегивая коробки с наиболее ценными товарами велосипедными замками к батареям.
Агата подняла на меня покрасневшее лицо и гордо поправила футболку.
В чем, собственно, дело? Что ей потребовалось от энпэшников? Она посмотрела на меня холодно и недоверчиво, мешкая, говорить или не говорить. Буркнула «забей, это мое дело», шагнула в класс. Я остановила ее:
– Нет, расскажи. Пожалуйста. Я хочу помочь. Пожалуйста. Просто расскажи, а потом уже решим, прощать меня или не прощать.
Она рассказала. Ее брат – Федька из шестого «Б» – сломал руку. Якобы при падении с лестницы. В момент падения он был в компании энпэшников. Федька уже давно увлекался игрой, но почти не имел успеха, был все время кому-то должен, клянчил у родителей деньги на покупку новых и новых соток. Это точно «НП». А что ей сказал Император?
– Если сунусь к директрисе, то Федьке сломают вторую.
Шутки шутками, ярмарки ярмарками, но «Новый порядок» переходит границы. Накатило предчувствие животной угрозы, хотелось замереть и не двигаться. С Агатой мы разошлись не попрощавшись.
На химии я планировала выступить с докладом, который готовила всю неделю, но внутренний ступор не позволял сосредоточиться на реакциях и элементах. Я так и не подняла руку, просто задумчиво водила ручкой в тетради. «Аляутдинова, есть что сказать?» Нет, нет…
На перемене Большая ярмарка возобновилась, и школа опять потонула в какофонии зазывал и магнитофонов, в яркости вывесок и плакатов. Я продолжала пребывать в оцепенении и ходила по коридору. В толпе заметила девочку с очень знакомым лицом. Она помахала мне, и я подошла ближе. Откуда я ее знаю? Девочка была класса на два младше, но со своими пурпурными тенями, помадой и довольно вульгарной тушью выглядела мне ровесницей.
– Динара, ой, это ты! Как дела?
– Всё окей. А ты кто?
– Ну, мы не знакомы… Но я была за Партию перемен. Болела за тебя до последнего…
И тут я вспомнила маленькую девочку, которая перед президентскими дебатами протягивала мне свой блокнот: «Можно ваш автограф?» Это теперь казалось ностальгической фотографией из далекого прошлого. Я хотела сказать ей что-то приятное, но к нам подскочил Сальный. От его приторной улыбки хотелось блевать.
– Динара, ты что, тоже покупаешь? Я следующий!
– О чем ты, чмошник? – спросила я.
Он прищурился, и его улыбка стала еще более приторной. Я посмотрела на девочку. Та покраснела. Поцелуи за сотки. Легкая проституция. Я слышала об этом краем уха, но это казалось преувеличением.
Пол начал разъезжаться у меня под ногами. Как подкошенная, я ввалилась в ближайший туалет, кажется мужской. Легкие не справлялись с дыханием, я захлопнула за собой дверь кабинки и опустилась на закрытый унитаз. Трясущимися руками достала булавку. В глазах потемнело. На стене кабинки я заметила полустертый лозунг времен Комендатуры – «Наша игра будет вечной».
Глубокий вдох. Обширный, как море, выдох. И снова вдох. Мы же должны чему-то в итоге учиться. Иначе… Я убрала булавку, не уколовшись. Кулак сжался, дрожь отпустила руку. Хрена с два ваша игра будет вечной.
В коридоре я поймала мелкого продавца журналов. Ссыпала ему в ладонь остаток своих соток и попросила дать телефон – отправить несколько СМС. Я бы могла и сама, но мой старенький «Сони Эриксон» вырубался именно в те моменты, когда был нужнее всего. Уже когда мелкий продавец скрылся из виду, я вспомнила, что неплохо бы предупредить Иннокентия об отмене совместных занятий, а то я уже не в первый раз кидаю несчастного. Ничего, он поймет, как-нибудь заглажу перед ним вину в другой раз.
В четыре все собрались. Последней вошла Наташа. Стук ее каблуков доносился еще из коридора. С порога она сказала:
– Слышала, что ты перешла с клея на тяжелые наркотики.
– И стала скинхедом, – продолжила Лера.
– Интересно, – ответила я. – А у вас как дела?
Все пожали плечами. Конечно, «НП» формально убрал меня с доски, но машина слухов и сплетен продолжала крутить по школьному сарафану нелепицы.
– Я хочу вам кое-что сказать. Мне жаль. Простите меня. Мне действительно жаль, что я была надменной и эгоцентричной сукой, мне жаль, что использовала вас, не учитывала ваши интересы, орала на вас и так далее. Значит, с этим разобрались.
Мои судьи сидели за партой напротив и хмурились. Лера подняла руку:
– Если можно, поподробнее с того места, где «и так далее».
Я вздохнула и постаралась проговорить максимально быстро эту сентиментальную часть:
– Прости меня, Лера, что я пренебрегала твоим интеллектом и занижала твою роль в команде, я завидовала тебе, и мне было сложно смириться с тем, что кто-то может быть умнее меня, прости, Агата, я видела в тебе только мышцы и помыкала тобой, ты правда хорошая подруга и гениальный изобретатель, я не понимаю, как ты все это время меня терпела, Наташа, прости меня, что я все время задвигала тебя на задний план, ты ярче и харизматичнее меня, поэтому я боялась остаться в твоей тени, боялась уступить тебе лидерство, кстати, отличная речь на дебатах, я думаю, ты должна была стать президентом, не я.
Пока я снова набирала воздух в легкие, все сидели молча, переваривая и принимая.
– Антон. Я боялась, что, как только у нас состоится серьезный разговор, ты перестанешь со мной общаться. Я понимала, как ты ко мне относился, но не могла тебе ответить тем же. У меня есть проблемы с… э-э-э… Мужчинами. Но ты не обязан был этого знать. Мне жаль.
Мои судьи сидели молча. Наконец Лера встала:
– Считаю вину Динары Аляутдиновой временно искупленной! Встаньте все, кто за то, чтобы выслушать ее план.
Все встали. Суд был окончен.
Я поторопилась рассказать все, что знаю. За нападением на брата Агаты стоят те же люди, что крышуют рынок и организуют подпольные игры. Их много, их сеть широка. Школа превращается в огромный базар, разрушается все, над чем мы упорно работали в Комитете.
Дошик рассказал о том, что на него оказывали давление, заставляли писать сочинения по литературе за половину класса. Лера подтвердила, что отличников стали активнее эксплуатировать для подъема средней оценки по классу. В то же время вырос процент незаслуженных пятерок за письменные работы, хотя реальный уровень знаний, судя по устным ответам, каким был, таким и остался. Очевидно, что учителя географии, истории, обществознания и – абсолютно точно – физкультуры получают некие списки. Неподкупных учителей остались единицы, эта школа прогнила с головы до хвоста.
А у Наташи все было нормально. Она стала самой популярной девчонкой в школе, младшеклассницы по ее примеру красили прядь волос в черный цвет, никто ей не угрожал, и даже наоборот – энпэшники относились к ней с уважением и все время звали к себе.
– Наташ, мы рады за тебя, но…
– Ладно-ладно! Уж и похвастаться нельзя. Я с вами. Соскучилась по приключениям.
– Ура!
– Да здравствует Комитет!
– Да здравствуем мы!
– И что теперь делать?
Мы имели дело с глубоко интегрированной во все школьные процессы сетью, даже целой системой. Любые точечные атаки, жалобы директрисе, родителям, походы в милицию – обязательно обернулись бы против нас. И потом, где доказательства? Родительский комитет – это один большой конфликт интересов, потому что это родители разных учащихся, в том числе и энпэшников.
– Мы выберем другую дорогу, – сказала я.
– И что это за дорога?
– Для начала уйдем отсюда. Здесь любая поверхность обладает способностью к восприятию. Антон, у тебя сегодня свободно?