Двери покачивались на хлипких петлях. Царила пустота, по коридорам носилась тишина, такая нетипичная для перерыва между уроками в будний день. Пол коридора был исчерчен полосками от несменной обуви, но тех, кто оставляет следы, не было видно. Однако все учащиеся были здесь. Все до единого на своих местах.

По коридору перекати-полем летала изорванная в клочья «Комитетская», датируемая прошлым месяцем. Стекло стенда было разбито, в семиугольной дырке зиял мой улыбающийся портрет. Понятно, куда целились камнем. «Аляутдинову – в президенты».

Оглядываясь назад, я теперь могла с уверенностью сказать, что затея с выборами была бестолковой. Учащиеся не поняли и не приняли демократии с президентом, начались беспорядки, протесты… Нет, не доросли мы еще до президентов, поэтому своим указом я упразднила этот пафосный пост, ввела комендатуру и назначила комендантом себя – до более спокойных времен. А там видно будет.

Лампы, которые должны были имитировать теплый дневной свет, потрескивали и моргали, создавая настолько фальшивое ощущение радости, что становилось не по себе. Более того, часть ламп не работала вовсе, погасшие трубки торчали в панелях, как дырки в зубах. Возьмем на заметку, передадим в соответствующие инстанции. Я привычно достала блокнот.

Хорошо освещена была только часть коридора. На стенах были видны полустертые надписи маркером: Viva la anarquia, «Присоединяйся или сдавайся», «Наша игра будет вечной», «Комендант нам не команданте» и «Ди – значит диктатор».

Я остановилась у последней, достала из сумки металлическую губку для посуды и попыталась стереть. Кажется, уборщица была права – тут нужен уайт-спирит или ацетон, эти маркеры перманентны…

– Неприятно, а?

Я вздрогнула. Сзади стоял старший дежурный Егоров в той же черной форме и с красной повязкой, как у меня. Он поправил точно такой же деревянный жезл, перекинутый через плечо, и поприветствовал меня хлопком ладони по повязке. Жезл представлял собой древко метлы или швабры, которое для удобства ношения снабжалось ремнем. С недавнего времени нашей школе потребовалось очень много метел и швабр, хотя чистота оставалась на прежнем уровне.

Я лениво кивнула: «Вольно». Все равно уже подкрался не по уставу, дурак.

У Егорова было благородное лицо русского офицера. Разве что не хватало усов и дисциплины. Он оглядел меня сочувствующе, как будто хотел еще что-то сказать, однако смолчал. Знал, чем чревато заводить со мной задушевные разговоры. Никаких личных бесед во время дежурства – гласил один из пунктов Устава Комендатуры. Сама придумала.

Я спросила:

– На третьем все чисто?

– Чисто и гладко, как на Байкале. Последнее время вообще все чисто и гладко. Может быть, на следующий патруль я возьму с собой кого-нибудь из восьмого? Там много проверенных.

– В этом нет необходимости.

– Правда? А мне кажется, что президенту школы нет необходимости патрулировать школу самостоятельно. Можно же делегировать…

– Отставить! Обойдусь без полезных советов.

– Слушаюсь. Я просто…

– Ш!..

В дальнем конце коридора цокнуло. За цоком послышался сдавленный призыв быть тише. Мы с Егоровым переглянулись и синхронно двинулись в сторону предполагаемого места преступления. Наши шаги сделались мягче, подошвы максимально осторожно касались линолеума.

Кажется, это в кладовке. Но теперь замолкли, возможно, услышали. Егоров скинул с плеча жезл и принял боевую позицию. Я остановила его касанием, показала на лестницу – скорее всего, побегут туда. Он скрылся за лестницей, а я приготовилась штурмовать дверь. Показала пальцами: «Раз, два…»

Удар открывшейся двери свалил меня с ног. По мне пробежался какой-то коротышка и тут же юркнул вперед, в коридор. Шансов догнать его не было. Я поднялась и попыталась опознать его. Беглец обернулся – все его лицо закрывала вязаная шапка с помпоном и вырезами на месте глаз и рта.

Второй игрок, выскочивший из каморки, тоже был замаскирован, но, как я и предсказывала, ринулся к лестнице и споткнулся о выставленный Егоровым жезл. Егоров прижал жертву к полу ногой, посмотрел на меня:

– Ты живая?

– Да. Я почти схватила первого, но… Интересно, как они попали в кладовку?

– Голь на выдумки хитра.

Под балаклавой скрывался круглощекий пацан. Он старался улыбаться нагло, хотя было видно, что ему больно и страшно. Мы сковали ему руки велосипедным замком. В школе с недавнего времени появилось очень много замков, хотя не было ни одного велосипеда.

– Ага. Алексей Душка Артюхин, шестой «А» класс, – узнал Егоров.

– Ну и что вы мне сделаете, красноповязочники?

– Сам знаешь. Родителей в школу или драить полы по субботам.

– Отлично, выбираю родителей, как раз их неделю не видел, хоть на собрании встретимся.

– Тогда выбор очевиден. Что это тут у нас в карманах? Ого. Тридцать, сорок, пятьдесят… Неплохо, а?

– Комендатура поганая…

– Какой говорливый! Динар, может, отведем его в перевоспитательную? У меня батя опер, я знаю парочку неплохих приемов – без следов, синяков… Может, он нам и главарей сдаст, м?

– Нет. Они их сами не знают. Этот – пешка, ниже девятого класса в основу никого не берут.

– Ведем оформлять?

– Так точно.

Ведя перед собой преступника, мы поднялись в актовый зал. Он был заполнен людьми в черной форме с повязками, издалека неотличимыми от нас с Егоровым.

Не сразу, но я все-таки поняла, зачем вообще нужна спецодежда. Она разделяет – дает власть одним и забирает ее у других. Все оказалось так просто: мы стали носить только черное, чтобы отличать своих от чужих. Мы стали властью.

Люди в форме громко писали отчеты, громко матерились, громко хлебали кофе из буфетных стаканов, громко кидали телефонные трубки по окончании громких разговоров. На сцене актового зала происходил допрос свидетелей по делу о краже монет из блюдечка у Залины в буфете. С виду хаос, но я четко знала, где какие отделы и чем они заняты.

* * *

«КД» – отдел коридорной дисциплины (драки, отсутствие в классе без уважительных причин).

«ПУП» – отдел противодействия учебным преступлениям (списывания, кража ответов, фальсификация оценок и прочее).

«Н» – отдел нравов (курение и употребление алкоголя в стенах школы, несоблюдение школьной формы, а также подпольные игры).

«ОТ» – отдел особо тяжких (воровство, наркомания и убийства и т. п.).

* * *

Все были заняты, и только Авдотьев с Ишкой, патрульные из отдела «ПУП», резались в дурака, сидя на партах. Как только мы вошли, они спрятали колоду и вытянулись.

При виде меня все остальные тоже бросили свои дела и встали. Раздался приветственный стук жезлов о пол, так было положено. Стук образовывал все более и более четкий ритм – целый хор жезлов, его хорошо было слышно по всей школе. Пусть знают – я на посту.

Я оглядела зал хмуро, ощущая мощь собранной мною гвардии. Руку к повязке – воль-но! Стук прекратился, все вернулись к своим занятиям. Егоров повел Душку в комнату для допросов, которая располагалась в каморке актового зала.

Ко мне подошла Эльвира Энгельс, стройная, плечистая девушка на год младше меня. Черная форма сидела на ней идеально, дисциплина не поддавалась нареканиям, а показатели поимок били рекорды. Мне хотелось ставить ее в пример олухам вроде Ишки с Авдотьевым. Живая сила, никакой жалости. Но я боялась перехвалить ее и не позволяла себе ничего, кроме строгости. Так профессиональнее.

– Товарищ комендант, есть наводка по подпольному делу. Десятиклассники постепенно раскалываются, говорят, что главарь соток – некто Император, также известный как Рыжий. Мы пока точно не установили его личность, в школе пять человек подходят под описание. У нас также есть подозреваемые в подельничестве: Амир и Геша. С последним вы вроде знакомы.

– Да, есть у нас такой в классе. Часто фигурирует в рэкете и избиениях. О первом тоже наслышана.

– Нужны ордеры на обыски в старших классах. Одежда, рюкзаки.

– Сколько ордеров?

– Сложно сказать, лучше сразу на несколько классов.

– Так массово? Нет, директриса, конечно, за нас, но на это она не пойдет никогда. Нужны более точные сведения. Возьмите пока Гешу с Амиром, вечером встречусь с директрисой и договорюсь о необходимых разрешениях. Что-то еще?

– Нам бы табельное.

– Оно у вас есть.

– Древки от метел и швабр, велозамки – ну это никуда не годится! Над нами смеются, что мы дворницкая, а не комендатура. Совсем страх потеряли. Пенитенциарная система ни к черту: драить полы или вызвать родителей – ну этим уже никого не напугаешь. Детский сад!

– Отставить.

– Извиняюсь, товарищ комендант.

– А изъятие личных вещей? Телефоны, сотки. У вас есть рычаги давления, особые методы.

– Без толку. Телефоны мы все равно должны им вернуть в итоге, они это знают. К тому же на наших участились нападения. Ишке на той неделе поставили фингал какие-то неизвестные суки, как ему жезлом-то защищаться?

– Патрульные не должны нести пост в одиночку, Ишке уже был сделан выговор. К тому же жезл – отличное оружие, если уметь им пользоваться.

– Нужно что-то покрепче. Шокеры, перцовые баллоны, дубинки. Тем более против подпольщиков.

Эти молодые ястребы всегда хотят себе более длинные когти. Я отвела ее в сторону и сказала вполголоса:

– Энгельс, я бы с радостью вам хоть травматы с резиновыми пулями выписала. Но уровень угрозы не соответствует такой амуниции, поняла? Мы не на войне.

Рядом с нами образовалась фигура Федора Кочергина. У старшего следователя из отдела «Н» был идеальный слух и способность всплывать из ниоткуда. А еще манера вклиниваться в чужие разговоры, за что я его неоднократно отчитывала. Далеко пойдет, сволочь…

– Товарищ комендант.

– Кочергин.

– Я тут случайно подслушал. У нас с Энгельс были кое-какие соображения… Мы понимаем, что без прецедента нам не доверят более серьезных полномочий. Ну а что, если нам этот прецедент, так сказать, подтолкнуть?

У Кочергина были хитрые серые глаза. Как человек он был мне крайне неприятен, но как следователь – необходим. Сейчас я лишний раз задумалась об этой необходимости.

– То, что ты предлагаешь, – преступление против Устава, нарушение комендантской этики. Сейчас я сделаю вид, что не слышала этого. Но если еще хоть раз…

– Слушаюсь, товарищ комендант.

– Живо к работе! – Я бросила взгляд на часы. – Егоров!

Оперативник оторвался от допрашиваемого Артюхина и высунулся из-за кулис.

– Да, товарищ комендант?

– Сейчас у меня урок. На следующей перемене снова идешь со мной в патруль. Сорок пять минут на допрос и оформление, вытащи из него все, что можешь, и отпускай до субботы.

– Так точно!

С уроков почти все отпрашивались, для нас только профильные предметы стали обязательными. Я наконец была избавлена от физкультуры, ну еще бы, где это видано, чтоб комендант по канатам карабкалась! Но историю все-таки посещать приходилось.

Я зашагала в класс, искоса заглядывая в кабинеты с открытыми дверями. Во время уроков разрешалось проветривать. В проеме химической лаборатории мелькнуло знакомое лицо. Дошик. Интересно, вовлечен ли он в игры? Да нет, на него не похоже. Он тоже меня заметил, но отвернулся.

Вот и мой класс. Я зашла, кивнула учителю. Историк кивнул в ответ и начал урок. Он явно устал быть цербером класса и во время уроков, и на переменах. Но в наше неспокойное время по-другому нельзя – порядок должен присутствовать.

Я села на последнюю парту в углу, одна. Передо мной о чем-то шептались Наташа и Ангелина. Снова подружки? Ах, очень мило. Как только я опустилась на стул, обе притихли. Ангелина брезгливо отодвинулась от меня подальше, Наташа бросила на меня тоскливый взгляд и последовала ее примеру.

Кроме меня, в классе сидел еще один человек с красной повязкой – Семен. Мы неловко переглянулись. Конечно, и ему доставалось. Бойкоты, изоляция, все мы через это прошли. Гражданские нас на дух не переносят. Но пока хотя бы боятся.

* * *

Незадолго до конца уроков я сняла повязку, повесила табельный жезл на крючок в раздевалке, накинула куртку и вышла из школы. Стояла мерзкая серая весна, из тех, в которые всегда мерзнешь и потеешь одновременно. Снег вроде еще лежит, но собачьи какашки и бычки, накопившиеся под сугробами за зиму, уже под ногами.

Я зашла в ближайший хозмаг. За прилавком стоял молодой человек с едва пробивающимся на подбородке пушком.

– И зачем такой милой маленькой девушке бутылка бензина? Наверное, для ее милого маленького мопеда? – улыбнулся он, нелепо флиртуя.

Я хмуро отмолчалась. Он уже протянул мне бутылку, но делал вид, что сомневается, и не отдавал:

– Или милая девушка хочет что-то поджечь? В таком случае стоит ли мне ей это продавать?

Я злобно вырвала у него товар, кинула на прилавок мятую сотку и огляделась:

– Классное место работы! У тебя тут, наверное, потрясающий коллектив, карьерные перспективы, простор для творчества, да? Вот-вот повысят до старшего неудачника?

Молодой продавец прикусил язык. Я вышла и тут же стала ругать себя за несдержанность. Зачем я так? Что он мне, собственно, сделал? Надо держать себя в руках.

На входе в школу меня чуть не сбил шумящий поток детей. Они выбегали в свободу, долгожданную и куда более сладкую из-за ужесточений последнего времени. Поток старательно проходил мимо меня, никто не хотел даже случайно меня задеть.

В потоке шла Лера с ее фирменным брезгливым выражением лица. Я улыбнулась ей. Она сделала вид, что не замечает.

– Лера, привет!

– Здрасте.

– Как у тебя дела?

– Как сажа бела, Динара. Кто бы мог подумать, что, придя к власти, ты превратишься в Пол Пота. Мы тут строем ходим в столовую, пятнадцать минут на обед, пять на туалет, шаг вправо, шаг влево – дневник. Даже я завыла, понимаешь, насколько все плохо? Когда, кроме учебы, вообще ничего нельзя.

– Слушай, если где-нибудь и есть перегибы, то это из-за подполья. Мы вынуждены принимать меры для вашей же…

– Как интересно. Ну я пошла?

– Погоди, – я взяла ее за руку, и она агрессивно посмотрела в ответ.

– Я задержана, товарищ комендант?

– Нет…

– Тогда до свидания.

Лера вышла, в фойе остались только я и охранник. Я задумчиво шагала по коридору и в какой-то момент услышала голоса, доносившиеся из-под лестницы. Тихо спустилась. Один голос показался знакомым.

– Последнее предупреждение, Душка. В субботу я за тебя отмечусь. Свободен.

Я глянула под лестницу и замерла. Оперативник Егоров стоял в темноте с нашим сегодняшним беглецом. В руках он держал стопки с сотками. При виде меня Артюхин испуганно дернулся и побежал. Егоров остался на месте.

– Динара, слушай, это не то…

– Заткнись! Объясняться будешь завтра в Комендатуре.

– Послушай…

– Предатель!

– Остановись. Мы взрослые люди. Я извлекаю определенную выгоду, подыгрывая тебе и директрисе. Часть виновных действительно получает по заслугам. Что до остальных… Никто больше не верит в дисциплину и порядок. Только Энгельс, Кочергин и еще пара дятлов верны Комендатуре, но они-то совсем отлетевшие. Давай признаем…

– Кто еще? Назови имена!

– Имена? – Егоров усмехнулся. – Ты даже не представляешь, насколько широка эта сеть. А ведь есть еще учителя…

– Кто?!

– Даже если бы я назвал тебе всех (а я этого делать не буду), выдал бы списки – тогда что? Ты бы отправила всех поголовно на субботники? Вызвала бы всех родителей в школу? Нет, Динар. Твоя система так же хороша, как хороши дыры в ней. Я повторюсь, никто больше не верит…

Тут я дала ему пощечину, так сильно, как могла, – по лестнице даже прокатилось звонкое эхо удара. Егоров растер щеку и злобно посмотрел на меня.

– Знаешь, как говорят: «Ничего личного»? Так вот, здесь как раз наоборот – все личное. Никто больше не верит в тебя конкретно, Динара.

Я замахнулась на него еще раз, но в этот раз он поймал меня за запястье. Мы замерли, глядя друг другу в глаза. Потом он сорвал с предплечья свою красную повязку и вложил мне в руку.

– И ключи. Дубликаты моих ключей, – потребовала я.

Егоров неохотно залез в карман и извлек оттуда связку, точную копию моей. Падла, конечно, у него они были все это время. Вот откуда у подполья есть доступ. Скорее всего, дубликат не один…

Оперативник вдруг посмотрел на меня тем же жалостливым взглядом, что и утром. Напарник!

– Ну что ж…

– Пошел вон.

Я зашла в женский. В глазах все двоилось. Достала синий значок. «Партия перемен. Аляутдинову – в президенты». Хорошая, еще острая игла. Протерла спиртовой салфеткой. На, получай. Вой. Эмоции – прочь. Не место эмоциям.

С директрисой мы встретились уже на спортплощадке в школьном дворе. Она стояла лицом к жестяной бочке и смотрела вдаль. Ее темный силуэт в мохеровом пальто на фоне заката и снега выглядел как нельзя более драматично.

Сама она была невысокой, но пальто придавало ей статность, как шинель придает статности генералу перед полем уже случившейся битвы. Голова ее была задумчиво наклонена. Ей не хватало только трубки. Она вдруг заговорила, как будто почувствовав мое приближение. А может быть, она говорила сама с собой все это время?

– Сумасшедший дом. Это сумасшедший дом, это не школа… Но мы их еще научим, как себя вести. Мы научим…

И повернулась ко мне, щурясь заговорщически. Мне показалось, она сходит с ума. Я ничего не сказала, только достала из сумки набитый сотками пакет и высыпала его в бочку. Та уже была заполнена картоном на треть. Потом достала бутыль бензина и вылила в бочку, даже не вылила, а облила немного – так приправляют маслом салат.

– Много имен за сегодня? – спросила директриса.

– Одно… Артюхин, шестой «А». Внесли на субботу. Родители не придут.

– Артюхин, Артюхин… Помню. Светловолосый, краснощекий такой мальчуган. Был на олимпиаде по истории от нас в смешанной команде, в цирке. В том году решили проводить олимпиаду в никулинском цирке. Помню, было очень много людей, чуть ли не из Минобра. Я вся испереживалась. Столы с командами поставили прямо на арене. Еще этот запах животных – не знаю, такой смешанный запах фекалий и корма. Духота. Артюхин в бабочке красной сидел на арене, на меня все время озирался. Да… Проиграл – по глупости проиграл, от нервов. Плакал! Что же там был за вопрос?

Мы постояли еще так, молча вдыхая прохладу весны и запах бензина. Я достала спички. Не получилось, дул ветер, но со второго раза зажгла, кинула в бочку. Дно полыхнуло. Поднялось облако дыма с запахом горелого картона и пластика. Упрямо глядя в бочку широко раскрытыми глазами, директриса сказала:

– Кухаркины дети.

– Что?

– Циркуляр о кухаркиных детях. Тысяча восемьсот восемьдесят седьмой. Период контрреформ Александра III. Вот такой был вопрос. Кто подписал циркуляр о кухаркиных детях? Кто этим несчастным детям неблагородного происхождения ограничил путь к знаниям? Что это была за сволочь… Артюхин ответил: «Победоносцев, обер-прокурор Синода». И был отчасти прав, потому что Победоносцев это все инициировал. Но технически подписал циркуляр, конечно же, тогдашний минпрос – Делянов. Глупая ошибка. Обидно, очень обидно.

– Елизавета Валерьевна.

– Не беспокойся, Динара. Все будет хорошо, мы наведем порядок. Наведем твердой рукой, вернем все в норму, все будет хорошо, все наладится, они…

– Елизавета Валерьевна.

– Они одумаются…

– Елизавета Валерьевна! Примите отставку. Я – всё.

Директриса повернула ко мне усталое генеральское лицо.

Порыв ветра ударил сбоку, мне в глаз попал пепел, глаз защипало. Я зажмурилась и оказалась в объятиях мохерового пальто. Мы стояли так молча.