Наверное, стоит об этом отдельно: я не люблю слова «школьник» и «школьница». В них есть нечто назидательное, наказательное, сверхувнизное. Против «школы» я ничего не имею, красивое, с латинским корнем. Учителей почему-то не называют «школьниками», хотя они прикованы к этому существительному так же, как мы. Будто мы наШКОЛившие щенки. Возьмите слово «школьник» и повторите раз десять, чтобы оно стало звучать как набор неосмысленных звуков. И после этого выкиньте его из лексикона. Мы – учащиеся среднеобразовательных заведений. «Учащиеся» – как «трудящиеся», во имя действия, которым мы заняты.

Я находилась в дурацком положении, со всеми своими разложенными инструментами для жертвоприношения, красная, испуганная перед Наташей, которая из нашего конфликта вышла с полной победой. Мне показалось, что сейчас она будет торжествовать или хуже – жалеть меня. Я пошла в оборону.

– Ну чё, можешь смеяться. Тупая Динара влезла в бесконечную круговую поруку. Да ладно, Лера тебе уже сто пудов рассказала. Хреновый из меня парламентер. Можешь официально считать себя круче. Хотя знаешь что? Иди ты. Ты все равно не поймешь! Перед тобой все всегда открывают двери, все так и стелются, учителя трясутся, как бы Наташечке угодить. Родители небось тоже ни в чем не отказывают. Серебряная ложка во рту. Самая серьезная проблема, с которой ты сталкивалась, – что папочка не дает денег на новую сумку!

Глаза защипало. Хотелось мгновенно перестать существовать. Наташа молчала.

– Ты не представляешь, ты вообще не представляешь, каково это – быть мной, быть долбаной узкоглазой, невротичкой, шалавой…

– Динара, остановись!

– Ты думаешь что – вы мне нужны? Что мы друзья? Да я вас использовала, это директриса хотела, чтобы я там что-то организовывала, поняла? Вы для меня не важнее карандашей!

Наташа сделала шаг вперед. От неожиданности и окончательного бессилия я выронила булавку и зарыдала. Она обхватила меня руками. Мы сидели-сидели-сидели. Я рыдала-рыдала-рыдала. Наташа держала меня и мои рыдания крепко, а потом разжала, вытащила из сумки воду и заставила пить. Я выдохнула весь воздух из легких. Она сказала:

– Из-за чего ты себе делаешь больно? Что с тобой произошло?

– Это вариант нормы, я не сумасшедшая. У многих культур…

– Я никому не скажу. Клянусь.

Меня застали с поличным, загнали в эмоциональный тупик. Пришлось расколоться.

Дело было в середине десятого класса. Хотя, наверное, началось куда раньше. Все проблемы, как утверждают, из детства, а я говорю – это все старая школа. Старая школа разорвала меня на кусочки.

У меня не было друзей, я вплоть до осознанного возраста оставалась пассивным наблюдателем первобытного общества, в котором варилась. Одноклассники – обычная районная шпана, дальше двора не заходили, что с них взять? Футбольное фанатьё и гопота, дети ментов и автомехаников, продукт среды – не то чтобы я имела что-то против пролетариата. Когда у тебя отец с утра наливает, любит отвесить тебе подзатыльник, таскает мать за волосы, сам ты не особенно устремлен к нравственным идеалам, я это хорошо понимаю, хотя у меня у самой толком не было отца – он ушел, сославшись на свои интересы.

Ну, короче, я своих одноклассников понимала и не обвиняла: они такие, они – двор, все понятно.

Я не была исключением, я тоже была часть двора, просто тише, умнее. Мне повезло или не повезло, я до конца в мейнстрим не влилась, в какой-то момент полюбила читать, не считалась с понятиями, не выходила бухать за гаражи. Одноклассники чуяли, что я чуть-чуть – да другая, даже не внешне, а по содержанию. Что я не стану после школы тупить на коробке, не пойду на их вписки, не замучу́ с районным барыгой, спрячусь в эти свои скучные книги, задротские фильмы.

Сначала игнорили, потом, как собаки, приближались, обнюхивали, чуяли мою безобидность. Начали обзываться и лаять, а когда я стерпела и это, стали легонько кусать, так, задевать, будто бы невзначай, плечом в плечо: «Ой, извиняюсь», потом: «Смотри, куда прешь, узкоглазая», откровенно цеплять за одежду, дергать сережки: «Чё, недотрога? Ты по-русски вообще понимаешь?»

Так устроено первобытное общество: оно поглощает или выталкивает все инородное.

Один раз утопили рюкзак в туалете, вот было смеху. Это все постепенно переходило границы, я терпела, терпела и один раз не вытерпела, вмазала одному из этих ублюдков прям между ног. Самой страшно стало – вдруг я ему там чего повредила. Но ничего, покраснел, покорчился, плюнул в меня и убежал. После этого от меня отстали, начали обходить стороной, почуяли, что могу и втащить. Сработало, думала я, наконец-то.

Вдруг в десятом классе к нам поставили нового учителя по литературе. Только-только выпустился с филфака, молодой, симпатичный, весь из себя интеллектуал. Вадим Викторович. Уже понятно, к чему я? Мы начали очень много общаться с ним после уроков, он мне давал кучу книг, советовал фильмы, музыку, я была от него просто без ума. И он проявлял ко мне интерес, очень хвалил – а то ж, я чуть ли не единственная из класса вообще что-либо читала. Так хорошо мы общались, как будто взрослый со взрослым, но и без пошлости, ни разу «Динара, останься после уроков», нет, не подумай. Чисто платонические отношения. Может, чуть больше.

Мы виделись только в школе, общались только на переменах, только и говорили, что про Сартра и Бовуар, а еще про то, как круто знать пару фраз на латыни и так невзначай вставлять в разговор. Это тебе не английский и не французский, латынь в школе давать не будут, это для интеллектуалов, говорил Вадим Викторович. А еще надо обязательно все записывать, и я записывала, а он читал, одобрял и уговаривал поступать на журфак, на филфак или куда там поступают все тонкие девушки.

Сейчас я так говорю про него, но вообще я ему многим обязана, многим из того, что сейчас знаю. Так и общались: как очень внимательный учитель с безмерно старательной ученицей. А на зимние каникулы мы с классом поехали в Питер. Я в Питере не была до этого и сначала вообще не собиралась, но Вадим Викторович сказал, что знает там очень много всего, что у него там куча друзей и вообще мне, как будущей интеллектуалке, сам бог велел.

И мы поехали – я, Вадим Викторович, мой тупой класс и классручка, чтобы за нами приглядывать. Мы жили в гостинице, в номерах по четыре. Меня поселили к трем отвратительным девкам, но я их почти не видела, все вечера они проводили в компании пацанов, пили, играли на раздевание в карты или не знаю на что – мне до них не было дела. Днем музеи, скучнейшие экскурсии, Эрмитаж, Кунсткамера, музей Достоевского, зато вечером…

Мне кажется, это было лучшее время в моей жизни, когда одноклассников не было рядом, классручка ложилась спать, а мы с Вадимом Викторовичем тайком выскакивали из гостиницы и шли по ночному зимнему Питеру. Было очень холодно, но я не подавала виду, мне хотелось проводить с ним все время, все с ним обсудить.

Мы ходили по барам, потом он показывал меня своим друзьям или своих друзей мне, мы заглядывали на всякие богемные тусы, квартирники, пели, пили, курили, читали стихи, танцевали. Столько интересных людей я в жизни не видела: художники, поэты, музыканты, философы и журналисты – восторг, не поддающийся передаче словами.

Никто из его друзей даже не задумывался спросить, сколько мне лет, а может, задумывался, но был тактичен. И я как-то понемногу перестала смотреть на себя как на десятиклассницу. Один из художников всерьез спрашивал, кем я работаю, и очень так интеллигентно подкатывал, но Вадим Викторович быстро его осадил.

В последний день перед отъездом мы возвращались с одной из таких тусовок в гостиницу. Темное утро, и я слегка навеселе, спать совсем неохота, и он, потрепанный и пьяный, – смеемся над чем-то, на цыпочках мимо спящего охранника на ресепшене заходим в фойе, Вадим Викторович очень долго, слегка пошатываясь, смотрит мне в глаза и начинает, вдруг начинает меня целовать, и я начинаю целовать его, уже ничего вокруг не вижу, не понимаю, как мы оказываемся в номере, у него на кровати, очень темно, прямо в одежде, я шепчу – Вадим Викторович и задыхаюсь а он мне – Динара Динара давай на «ты» давай просто Вадим. Его руки уже у меня под кофтой, холодные, но такие приятные, царапает мне щеку щетиной, расстегивает лифчик, целует в шею ниже, а я вся таю, и тут…

Включается свет. Я как проснулась. Номер моментально заполняют мои одноклассники с ехидными рожами и, что хуже, позорней всего, среди них – пожилая классручка. Уставилась и заорала так, будто перед ней режут младенца. Просто сирена скорой помощи: «А-А-А-А-А-А-А-А-А-А». Я сама чуть не заорала.

Конечно, одноклассники всё про нас знали и видели. Конечно, они нас подстерегли, разбудили классручку, отвели ее в номер к Вадиму Викторовичу, выждав достаточно. Такая вот месть за инаковость, пранк, прикол, понимаешь?

Дальше полный кошмар, даже рассказывать не хочу. Всё свалили на меня, всё рассказали матери, было собрание, меня называли распутной, разгульной, Лолитой, как только не. Линчевали по полной. Выгнали из школы с позором. Полгода я была под домашним арестом – или на домашнем обучении, мы этого с матерью не проговорили.

Больше мы с Вадимом Викторовичем, ясное дело, не виделись. Но с тех пор у меня появилась эта привычка. Понимаю, что выглядит нездорово. Но помогает сосредоточиться, подавить стресс и дает выход агрессии. Вот такая история.

– А с ним что?

– С ним? Отчитали, перевели в младшие классы.

– Вот козел…

Я хотела заспорить, что Вадим Викторович как раз таки ни при чем, я сама виновата – я и мои одноклассники-недоноски, – но в этот момент в раздевалку вошли Дошик с Лерой, то ли радостные, то ли растерянные. В руках Дошик держал какие-то распечатки.

– Вот вы где!

– Потом договорим, – сказала Наташа. – Ты нашел?

– Да, все сходится. Посмотрите.

Бумагами оказалась копия школьного устава. В уставе было прописано мелким шрифтом: ученики имеют право пользоваться техническими средствами школы в установленные расписанием часы, а также (!) в дополнительное время, согласованное с руководством.

Читай: информатик юридически не может препятствовать играм.

Операция по передаче народу компьютерного хозяйства была спасена.