Близился мой дедлайн, шла вторая неделя. Первый урок четверга – алгебра. Я не понимаю, какому человеку пришло в голову ставить алгебру первым уроком. Восемь тридцать утра. На улице серость и мрак, в голове то же самое. А надо решать логарифмы под угрозой публичного унижения. Пусть еще после этого говорят, что школа – не институт насилия государства над личностью.

Математик Сан Палыч тоже пребывал в меланхоличном расположении духа – это проявлялось в том, что сегодня он никого не линчевал, а просто сидел за своим столом и пил чай. На доске были начертаны логарифмы. Их надо было решать.

Я в принципе понимала как. Я даже хорошо знала тему. Но, во-первых, столь холодным сентябрьским утром нельзя вообще ни в чем быть уверенной. А во-вторых, к черту все! Больше мне не хотелось бороться за место под солнцем. Все равно эти люди найдут повод выгнать меня отсюда взашей – не за успеваемость, так за поведение, не за поведение, так за внешность, не за внешность, так за отсутствие энтузиазма, а не за это – все равно докопаются. Я потеряла смысл карабкаться на отвесную стену.

Уныние и пораженчество – мой личный девиз.

На перемене меня чуть не сбила с ног Бабина. Она тащила за собой девочку неопределенной внешности. Если бы девочка не была одета в черно-белую форму, я бы засомневалась, человек передо мной или инопланетное нечто. Маленькое лицо наполовину закрывалось копной черных волос, под копной круглились очки с такими диоптриями, что их можно было принять за глаза персонажа мультфильма.

– Знакомьтесь, – сказала Наташа, – это Динара, а это – Лера из десятого «А».

– Очень приятно, – сказала я, отстранившись.

– Мне тоже не нравится, – тихо ответила девочка.

– Динара, у нас к тебе предложение. Поскольку мы теперь, то есть я теперь аутсайдер, нам нужно организовать союз. Союз отверженных. Иначе ты видела, что может произойти. Поодиночке нас раскидают. Лера – гений, вундеркинд и социопат. Как ты.

– Как я – гений?

– Слушай, – вмешалась инопланетная Лера, – я тут только потому, что Мисс Одиннадцатый «Б» обещала мне физическую неприкосновенность. Она сказала, что ты владеешь карате, и все такое. В последнее время у меня появилось много врагов среди одноклассников. Я подозреваю, что против меня готовится заговор. Конечно, эти лентяи давно посягают на мою интеллектуальную собственность, крадут домашние задания, списывают направо-налево. Но теперь мне стали поступать прямые угрозы.

Она сделала паузу, чтобы осмотреть меня своими мультяшными глазами.

Я сказала:

– Во-первых, никаким карате я не владею. Это просто смешно. Во-вторых, Наташа, уот зе фак?

– Но ведь ты помогла мне вчера! Я правда считаю, что это пойдет всем на пользу. Вместе мы не дадим себя и друг друга в обиду. А там кто знает? Это все перерастет в дружбу!

Лера добавила:

– Мисс здесь права: у одиночек меньше шансов выжить в дикой природе. Адаптируйся или умри.

Я постаралась засмеяться как можно более оскорбительно:

– Я нонконформистка. Адаптируйтесь сами.

Лера развернулась, собираясь уйти.

– Нет, подождите! – Наташа схватила нас за руки, как за канаты уходящих в разные стороны кораблей. – Вас что, не беспокоит, как к вам относятся? Это же… Базовая потребность человека! Вы хотите оставаться неудачницами?

Я сдержала легкий прилив раздражения и снизошла до еще одного объяснения (общаться с людьми так утомительно!):

– Если вас по какой-то причине выбрали мишенью, то тут ничего не поделаешь. Все, что вы будете делать, только ухудшит ваше положение. Объединяйтесь, не объединяйтесь. Общество всегда больше, сильнее и злее.

– А если нас станет больше? Если это мы станем обществом? Динара, ты куда?

Мне было не до подростковых интриг, меня ждал остаток недели и триумф собственного ничтожества.

Но тут меня остановил зияющий стенгазетный стенд. В голове наконец соединилось. Если мы станем обществом? Я развернулась обратно.

Никто не понял, к чему такая официозность, но я уже волокла Леру с Наташей к директрисе, попутно объясняя детали. Хотите союз – будет союз. Всем небольшим организациям нужен патронаж, верно?

– Патро… что? – переспросила Наташа.

– Покровительство. Скажем директрисе, что нас уже трое. Скажем, что мы хотим… Не знаю, организовать внеклассную активность. Что-нибудь популярное в вашей школе – киноклуб или реконструкцию Ренессанса, можете сами выбрать, мне это до одного места. Потом дадим анонс в стенгазете от лица школы. К нам присоединятся, нас станет больше. У вас появятся новые друзья, много друзей, вы сможете ходить с ними под ручку, и они будут вашей охраной. А меня не выгонят за индивидуализм. Собираемся после седьмого урока. Нам нужно помещение, небольшое.

– Подойдет класс английского! – обрадовалась Наташа.

– Как насчет самоуправления? – сказала Лера.

– Это как?

– Как книга жалоб и группа поддержки. К нам приходят, жалуются на учителей и школу, мы доносим это до вышестоящих органов, что-то меняем. Все счастливы.

– Это правда, – сказала Наташа, – в нашей школе действительно любят жаловаться.

– Окей. Главное кивайте, говорить буду я. Самоуправление, инициатива, внеклассная активность, запомнили?

* * *

– Самоуправление? – Директриса сложила руки в замок. – Допустим, школе нужны кружки и клубы по интересам. С этим я соглашусь. Но не ставите ли вы под сомнение авторитет педагогов?

– Напротив! Наш союз… Наша организация предполагает, что ученики будут адресовать свои проблемы и пожелания нам, вместо того чтобы накапливать недовольство. Мы станем фильтровать их запросы, потом предлагать вам и педсоставу конструктивные изменения. Если изменения произойдут, ученики поймут, что их голос услышан, и педагогический авторитет укрепится. Вы же хотите знать, что волнует современных людей? Держать руку на пульсе своих подопечных?

Директриса долго хмыкала и искала, с кем бы посоветоваться в своем кабинете. Наконец она обратила взгляд к висевшему над столом портрету великого советского педагога Макаренко. Между ними произошел внутренний диалог.

Нам дали кабинет английского с 16:30 до 17:00. Проектор не выделили, зато разрешили использовать доску и мел. Выйдя из директорской, мы обсудили детали. Все казалось достаточно просто – странно, почему никто раньше до этого не догадался. Понять, чем дышит общество, организовать посредничество между ним и властью. Раз плюнуть. Так работают все демократические институты. У Леры на лице были изображены все сомнения рода человеческого, но Наташа прыгала и плясала.

– Стойте, а как мы будем называться?

Мы призадумались. Наташа, в свойственной ей манере, подпрыгнула:

– Слушайте! Раз мы занимаем время, когда в буфете обычно раздают полдники, я предлагаю так и назваться – «Клуб “Полдник”».

– С отсылкой к фильму?

– К какому фильму?

– Ладно, забей. Пусть будет «Полдник».

У меня не было желания ни рассказывать ей про выдающийся фильм Джона Хьюза тысяча девятьсот восемьдесят пятого года, ни спорить с вопиюще неподходящим названием. Мне все равно.

Наташа на следующий же день распечатала цветной плакат. На плакате была женщина в красной косынке. Женщина закатала по локоть рукав и демонстрировала твердый бицепс. «Мы можем!» – было написано на плакате. Мне это показалось бессодержательным, и при помощи Леры я написала:

«Клуб “Полдник”. Самоуправление и организация внеклассной активности принимает заявки от учеников. Первое заседание состоится во вторник, в 16:30, в кабинете английского на втором этаже».

Получилось длинновато, но женщина в красной косынке не возражала. Что ж, берегись, мировая общественность!

И хотя мне по-прежнему было все равно, что подумает обо мне эта мировая общественность, заснуть в тот день было сложно. Дурной мозг без остановки крутил сценарии первого публичного выступления. Облажаюсь я или нет? Перед глазами мелькали руки, лозунги, флаги. «Вы могли не слышать обо мне и не замечать меня раньше, но теперь вы будете считаться со мной». Нет, слишком угрожающе. «Друзья, товарищи, коллеги. Меня зовут Динара, и я надеюсь, мы хорошо проведем с вами время». Так начинают только юмористические передачи.

* * *

Утро важного дня было разбитым и заторможенным. Уроки грузились перед глазами лагающей веб-страницей, как на допотопном IBM в библиотеке. Глаза сделались тяжелее гирь. Русичка была монотонна. Биологичка медленно проворачивала механизмы эволюционного процесса, а они всё не проворачивались.

Математик Сан Палыч, главный демон школьного ада, крутил на вертеле моего одноклассника Гешу. Геша не умел отличить равнобедренный треугольник от равностороннего. За это Сан Палыч тыкал в него пальцем, называл имбецилом и уверял, что тот отлично впишется в коллектив колонии для малолетних.

Геша молча краснел, раздувал ноздри, накапливал что-то внутри. Это было единственным зрелищем дня – я даже немного включилась. Мне хотелось встать, как встают на суде адвокаты, и защитить безмолвного Гешу перед всем классом. Но я только-только начала укрепляться, затевать скандал было опасно. Пока можно было только мечтать о том, как однажды я освобожу всех униженных и оскорбленных.

Потом ОБЖ, занудный, как сельскохозяйственный рапорт. Я забежала в туалет и порезала швейцарским ножом подушечку мизинца. Ну да, ничего удивительного.

Первый раз тебя прокалывает родная мать, года в три, когда ты еще толком не успеваешь сообразить – за что? Традиция, дочка! Потом уже ближе к десяти бьешь себя по губам за слова, которые не стоило произносить за общим столом, бьешь сама, иначе старшие накажут и будет больнее. Потом в тринадцать щедро раздаешь самой себе пощечины за стыдные мысли, не смей даже думать такого про маминого ухажера. А в четырнадцать прикусываешь до крови язык, чтобы не послать всех так далеко, что потом не вернутся, до того часто кусаешь, что перестаешь чувствовать правую часть языка. Делаешь первую татуировку в пятнадцать – обычной иглой, потому что парню, который тебе нравится, жуть как хочется потренироваться на ком-нибудь, потому что он, видите ли, художник, и выходит расплывчато и уродливо, хорошо хоть мелко и над щиколоткой никто не увидит. Потом делаешь сама себе пирсинг пупка, так, безо всяких причин, просто хочется уже что-нибудь сделать с собой, а потом, по совокупности нервных причин, заводишь карманный ножичек и надеешься, что мама не найдет, потому что будут вопросы. Неужели существуют подростки, обожающие свое тело? Покажите их мне, я улечу вместе с ними в их родную галактику.

В старой школе у нас был товарищ, который носил с собой коробку мела и ел мел из-под парты при малейшем ощущении стресса. А другая девочка из моего бывшего класса славилась тем, что все время рвала на себе волосы. Бывало, перед тем как ее вызывали к доске, как схватится и вырвет целый клок! Это работало – учителя предпочитали ее не тревожить.

Так что, знаете ли, мое поведение вполне себе вариант нормы. В большинстве культур членовредительство – часть ритуала инициации. Люди радостно колют, режут и наносят увечья себе и другим, чтобы стать сильнее.

– Что, Аляутдинова?

– Я хотела ответить!

– Я не задавал никакого вопроса, – сказал обэжешник.

– Простите.

– …Пожары бывают следующих типов…

После обряда членовредительства я исполнилась бодрости и энтузиазма. Я была теперь в состоянии разжечь и потушить сотню пожаров. Ух я им!

* * *

И вот кабинет английского, шестнадцать тридцать. С небольшим опозданием подтянулись мои новоявленные коллеги по клубу. Мы расселись, как партийная верхушка, за тремя разными партами против пустой аудитории.

И все. Больше ни одного человека – пять минут, десять, полчаса, час. Как же так? Мы же дали анонс на самом проходном месте школы. Наташа ободряла: придут, непременно придут. Давайте пока обсудим программу? Кто мы? Что мы хотим?

А я все смотрела на дверь. Нет, подождите. Подождите, сейчас, подождите. Спустя час пять минут Лера вздохнула, буркнув под нос «никому это все не нужно, придется самой записываться на карате». И начала собираться.

Опять я паслась в тупике, не оправдала надежд, своих собственных и коллективных. Мне сделалось душно, я выбежала из класса, оттолкнув от себя дверь. Дверь ударила что-то мягкое и издала тихое «ой».

– Я страшно извиняюсь, – сказал распластавшийся за дверью молодой человек.

У молодого человека был столь педантичный вид, что иначе как молодым человеком его назвать было нельзя. Молодой человек не терял достоинства даже в опрокинутом виде, из позиции лежа он поздоровался со мной и с выбежавшими Наташей и Лерой. Если бы у него была шляпа, он бы слегка коснулся ее и поклонился.

Ну и позер! С детства мне не нравились белоручки, люди вроде этого, возомнили о себе бог знает что. Я прикрикнула:

– Ты что-то забыл?

– Простите, я не представился. Редактор стенгазеты, Антон Доронин.

Лера кашлянула в кулак:

– Кличка Дошик.

Молодой человек продолжал:

– Вы повесили на стенд объявление. Вот решил зайти на ваш «Полдник».

– А чего прячешься за дверью?

Тут молодой человек не нашелся и слегка покраснел. Наташа, привыкшая, по-видимому, во всем видеть знак, увидела знак в Доронине-Дошике и гордо продемонстрировала его нам – вот, первые люди в нашем клубе!

Но я уже растеряла энтузиазм: кворум не набран, собрание не состоится. Тем более, с этим пижоном каши не сваришь.

Дошик вмешался, сбивчиво объясняя, что крайне рад знакомству, что орган самоуправления давно уже в воздухе, что потенциал есть, людям важно, только нужно грамотно все продвигать. Заверил, что совместными с нашим клубом усилиями стенгазета может пережить возрождение. Только нужна реклама.

– Реклама – пещерное искусство XX века, как говорил Маклюэн.

Я перевела слова Дошика как «выслушайте меня, я интеллектуал, я читал какие-то книги и выписывал из них цитаты». Жалкая попытка, но предположим.

Мы вернулись в класс. Нужно явно увеличить масштаб. Пусть объявление займет целый ватман. Нет, два. Сообщение должно быть цепляющим, ясным. «Клуб “Завтрак”» – замечательный фильм, но в нашей школе его смотрели единицы, никто не поймет оммажа. Клуб – слишком широко и развлекательно, не дает эффекта серьезности, давайте «команда», нет, лучше «группа».

– Комитет, – твердо сказала я, давая понять, что решение окончательное.

Все согласились. Да, мне тоже нравится, здорово. Емко и просто.

А девиз – чего мы хотим, что мы делаем? Даем возможность объединяться в группы, формировать предложения, корректировать учебный процесс. А мы так можем? Ну ладно. «Объединяем и воплощаем…» Мечты? Нет, мечты несбыточны, давайте конкретнее. «Объединяйтесь, создавайте, меняйте». Креативно, а? Цепляет. И внизу мелко, по существу: «Здесь вы сможете рассказать в доверительной атмосфере своим соучащимся о том, что вас беспокоит в учебном процессе и школе, а также организовать свой кружок». Время, место.

Доронин оказался не только ходячим сборником афоризмов, но и мастером лозунга и письма. Хвалить его я не стала, а то зазнается.

– Завтра в кабинете ИЗО возьмем все расходники. Дальше – листовки. Разложим в гардеробе, – скомандовала я.

– И на обществознании раздадим, я в ладах с Арманом Борисычем, – включилась Лера.

– А еще – объявление на перемене, есть же громкоговоритель? Это если директриса одобрит.

– Одобрит, куда она денется. Мы это ей продадим, мы это продавим.

* * *

В окнах было уже темно, когда наш брейншторм остановил вошедший завхоз. Он завис над нами, как привидение, заставив всех вздрогнуть. Карман его сильно оттопыривала бутылка, а взгляд за толстенными окулярами был лишен бликов. Он проговорил:

– Деточки… Чего вы так поздно? А ну марш отсюда!