Формой оказалось банальное требование к учащимся белого верха и черного низа. То есть у мальчиков были черные брюки, у девочек черные юбки («не выше колена»). У мальчиков белые рубашки, у девочек белые блузки («без выреза»). Мальчикам дозволялись черные, синие или серые пиджаки. Девочкам – туфли, но такие, которые не оставляют черточек на полу. Пожалуй, всё. Надписи и принты исключались, мелкие украшения не приветствовались, но на деле на них никто внимания не обращал.
Первого сентября я шла в новую школу на штурм. «Душа компании, – повторяла я себе, – это ты. Сегодня ты очаруешь всех этих людей своим дружелюбием (или умрешь, пытаясь)».
Я напрягала щеки в улыбке. Я искала в толпе монохромных людей интеллектуальные лица. Я представляла, как мы вместе с другими интеллектуальными лицами образуем сплоченную команду и утираем недоверчивой директрисе нос. Да, так и будет.
Началось все с того, что меня никто из учителей не представил (наверно, забыли). Я просто стояла в ряду на линейке, как никому не нужный подкидыш. Все на меня глазели, но не знали, как относиться. Прикасаемая она или нет? Шептались.
После линейки я ринулась знакомиться к потенциальным друзьям: «Привет, я Динара! Мне кажется, нам есть о чем поговорить…» Здесь все обрывалось – мальчики просто смущенно отшатывались, а размалеванные тонкокожие девушки презрительно корчились, отворачивались и шептались, шептались, шептались.
Директриса явно преувеличила слаженность одиннадцатого «Б»: пока девочки кучковались у первых парт, мальчики обезьянами качались на стульях галерки. Ничего общего, кроме возраста, у этих людей между собой не имелось. Приходил учитель, и все расфасовывались по местам. Меня ждала одинокая парта в центре, в среднем ряду: ее не занимали, она безупречно простреливалась.
Я сразу попалась на глаза биологичке – женщине ядовитой и, видимо, не состоявшейся в личной жизни. Она решила провести мне боевое крещение.
– Ага, новенькая! Алетди… Алеутди… Аляу… Не могу произнести.
Часть класса заржала.
– Аляутдинова. Можно просто – Динара.
– Спасибо за разрешение. – Яд скопился в уголках биологической ухмылки. – А теперь расскажи нам, Алюдинова… – И она задала мне вопрос из экзаменационной программы. Я выдержала небольшую паузу, имитируя задумчивость, и ответила верно, но не слишком подробно. Биологичка хмыкнула, придралась. Я ответила более развернуто – вот, подавитесь.
Последние две недели я только и делала, что готовилась ко всем первым урокам, справедливо предполагая, что меня будут испытывать.
Биологичка отстала. Другие уроки этого дня прошли без инцидентов. Географ был пассивен и глуховат. Историк скучен, в том числе самому себе. Физичка речиста, англичанка – сонна. Так закончился остаток недели: физрук был туп, историк все так же скучен, химичка истерична, математик – деспот. На обществознании нас заставляли повторять хором мантру: «Общество – часть материального мира…»
Я исправно тянула руку и выполняла домашние задания. Разбуди меня ночью и крикни: «Атомная масса натрия?!» Не открывая глаз, я отрапортую: «Двадцать две целых и девяносто восемь сотых!» Словно от этой справки зависит судьба человечества. Но никто не будил.
День за днем учителя на меня – ноль внимания. На переменах мне оставалось смотреть в окно на унылый осенний двор школы с дурацким садиком и лужей пруда. Изредка меня кто-то задевал портфелем, наступал на ногу, не извиняясь. Один раз на меня чихнули. И всё. Вот тебе и душа коллектива.
Стоя перед пустой стенгазетой в проходе первого этажа, я прощалась с энтузиазмом. Честно говоря, это была даже не стенгазета, а пустая доска за стеклом, в углу которой одиноко крепилось меню на неделю в столовой. Пюре с котлетами, борщ, запеканка с повидлом.
Меню подчеркивало несостоятельность моего вливания в общество, тщетность моих потуг. Бойкот, и писать тут не о чем ни в стенгазету, ни в мемуары, ни во Францию другу по переписке (которого нет). До свидания, журфак. Прощай, независимая жизнь, карьера, Пулитцеровская премия, оревуар. Здравствуйте, дальние родственники со своим сватовством, добро пожаловать, укоряющий взгляд матери, вздохи, работа в маникюрном салоне, бонжур!
Посреди очередного урока истории накатило такое бессилие, что хоть скатывайся на пол, ложись и жди, пока дружный одиннадцатый «Б» сорвется и втопчет тебя в линолеум игом татаро-монголов.
Спасительный звонок. Как же энергозатратно быть невидимкой! Я зашла в туалет, заперлась в кабинке. Достала миниатюрный швейцарский ножичек – пять в одном. Одно лезвие острее других и чаще используется. Оттянула кожу подушечки пальца – здесь надрез незаметнее, особенно под маникюром. Это чтобы никаких лишних вопросов, обеспокоенных взглядов от матери: «Ну и что мне с тобой теперь делать?»
Вдох поглубже, кончик медленно в кожу, можно считать глубину: раз, два, три – и резкий рывок лезвия вбок, полоской, зажмуриться, сжать зубы… Выдох. Капелька крови из микропореза.
И тут же ватка, флакончик спирта – всё с собой. Я, может, и странная, но не сумасшедшая, сдохнуть в семнадцать от столбняка не входит в мои планы на вечер.
Снаружи раздался грохот двери, я аж подскочила.
– Шалава! Мразь! Щас мы тебе покажем, с-с-с…
Выскочив из кабинки, я застала сцену – две девушки модельной внешности зажали третью, блондинку, у раковин. Одна держала, другая выливала ей на голову черную жидкость из банки. Лицо блондинки было краснющим, она сопротивлялась, но волосы и лицо уже обтекала чернота, смешиваясь со слезами.
– Что происходит?
Они не ожидали, что тут кто-то есть. Одна из них крикнула:
– А ну свалила отсюда, косо… – но увидела у меня в руке нож.
Надо сказать, что я пребывала в аффекте, боль разогнала во мне кровь, а оскорбления развязали мне руки. Косо… что? У нас в старой школе за такие слова уже вызывали бы скорую. Я бросила нож от греха подальше, ровным шагом подступила к обидчицам, выбила из руки у одной банку, банка разбилась о кафель. Шагнула ей на ногу с такой силой, что та свернулась калачиком. Ее подружку схватила за горло и с силой прижала к стене. Вот так дела делаются.
Их жертва в этот момент высвободилась и забилась в угол (а могла б и помочь). Мне захотелось сказать что-нибудь красивое, как в кино, но в голову приходили только пустынные диалоги артхаусных фильмов. Надо было все-таки смотреть боевики. Я ничего не говорила, но моя готовность к насилию помогла оппоненткам собраться.
Одна из моделек бросила мне:
– Иди умойся, хачиха!
И обе исчезли.
Блондинка взглянула на меня так, как смотрят на редкого хищника, встреченного в зимнем лесу. Я помогла ей подняться и вытереться. Волосы было уже не спасти – в банке была перманентная и моментальная краска.
– Это все неправда, я с ним не спала!
Блондинку звали Наташа Бабина, она была моей одноклассницей (сейчас я вспомнила, что на первой биологии она сидела передо мной и тоже подхихикивала над моей фамилией). Она рассказала, что раньше приходилась подружкой этим двум, Ангелине и Кристине Ли. Вместе с ними ходила в частную музыкалку, играла по выходным с ними в теннис, каталась на лошадях, короче, втроем они всегда были не разлей водопад, цвет школы, «Ангелы Чарли».
И вот те на. Дело было на вписке у Александрова, молодого человека Ангелины. Его в школе и учителя, и учащиеся называют исключительно эпитетами – Самый Обаятельный Мальчик В Школе, Самый Успешный, Самый Спортивный, Самый-Самый. Ангелина тогда не смогла или они с ним поссорились и она его проигнорила – в любом случае, Александров был в тот вечер Самый Развязный и Самый Бухой, Наташа тоже была не против.
Вообще, конечно, между ними давно намечалось. Нет, разумеется, она ничего не планировала, это же парень лучшей подруги. Но флирт присутствовал, взгляды были. А тут просто момент совпал, он поссорился с девушкой, они оба пьяные, в комнате тусклый свет. Играет ее любимая песня «Все, что тебя касается», он ей шепчет: «Наташ, ты просто чума!» – и хватает за грудь. Все кружится, они начинают сосаться.
Но больше ничего, честно! Через буквально пару секунд дверь открывает Кристина Ли – и как заорет. Шок. Ангелине тут же про это отправили сообщение, случился скандал, Ангелина звонила, Александров долго ей по телефону затирал, что это Наташа на него набросилась, а сама Наташа в слезах убежала. Жуткий позор. Теперь ее точно исключат из частной музыкалки, больше не позовут в теннис и вообще жизнь кончена. Репутация казалась Наташе основой всего.
Сперва она безмерно раздражала меня своими ресницами, тоненьким голоском и манерой привставать на мысочки во время особо эмоциональных моментов своей же истории. Она показалась мне одной из тех недалеких девчонок, что очаровывают всех словами «Ой, правда?» и выходят замуж за каких-нибудь футболистов сразу после выпускного. Те все им прощают и потворствуют любым прихотям, а потом меняют на новых. Так им, по крайней мере, предсказано стереотипами, анекдотами, рекламой автомобилей, знаками зодиака и депутатами, и вообще из каждого утюга: «Ты тупая, но это не страшно. Главное – красота». И вот она уже действительно хлопает ресничищами, крутит локоны пальцем и тоненьким голосом говорит: «Ой, правда?» Самосбывающееся пророчество, вот она кто.
Но теперь ее идеальный портрет был испорчен черной перманентной краской, плотно осевшей на волосах. Я сказала: «Знаешь, тебе так даже лучше».
В порыве благодарности она рассказала, какие слухи ходят обо мне и кто конкретно их распространяет. Каким набором расизмов меня зовут за глаза, как коверкают мою фамилию (во всем прошу винить биологичку) и какие существуют версии моего происхождения. Приятного было мало.
Потом она запричитала над тем, что отныне с ней точно никто не будет общаться, кроме меня. («Нет, ты не подумай – ты супер, но мы просто пара неудачниц, нас прожуют и выплюнут в блюдечко».)
Я еле отвязалась от ее нытья, заверила, что мы никакая не пара, и ушла, обрабатывая услышанное о себе, думая, как это все напоминает мне старую школу. Да, Ломоносовка пусть и центральнее, и травоядней, однако шаг в сторону – и тебя уже мочат в сортире. Да, у всех форма, но она никого не спасает.