Я перешла в новую школу, чтобы закончить одиннадцатый класс.
Новая школа была как все школы, только с уклоном в историю и с портретом Ломоносова в фойе. Ломоносов не смотрел ни на входящих в фойе, ни в бумаги, разложенные перед ним, ни на глобус. Его круглое лицо было повернуто к окну так, будто он внезапно задумался: «А какая сегодня погода? Надевать ли шапку или в парике сойдет?»
Эта новая школа точно была элитной – во всяком случае, по сравнению с моей старой, которая находилась где-то между поликлиникой и рынком на задворках периферийного Марьина. Новая же располагалась в пяти минутах от кольцевой «Таганки». Вокруг лежал чистый и безопасный район. Внутри школы был свежий ремонт, стены были выкрашены в аккуратные цвета пастели, в туалетах не курили, в коридорах не били с размаху в нос. Полагалось носить какую-то форму… Это ли не признак элиты? Так я думала, но оказалось, что люди – люди везде.
После душного лета взаперти квартиры с матерью меня тянуло к знаниям, в общество, в мир. Но, прежде чем поступить в новую школу, требовалось пройти собеседование. В первых двух школах, куда мы ходили до этой, меня отклонили, где-то прямо сказав, где-то неловко намекнув, дескать, нам вы нравитесь, но состав наших учеников, как бы это… достаточно однородный. И еще ведь родители. Они всегда недовольны, если их дети учатся в одном классе с представителями… ммм… другой культуры, вероисповедания, национальности. Сами мы не против, но вы же понимаете, да?
Мы всё понимаем.
Ломоносовская школа была одним из последних шансов, о ней отзывались как о демократичной, хоть и говорили, что в прошлом году там кто-то кого-то взорвал, но это вроде не из религиозных соображений, так что.
Мы сидели в тесном безоконном кабинете втроем: я, моя мать и суетливая пожилая женщина с фиолетовыми волосами. Скорее всего, в кабинете были окна, но шкафы, обросшие папками и канцтоварами, настолько плотно обступали стол, что окон как бы и не было.
Директриса львом металась по тесному кабинету, то доставая из шкафа папку, то убирая в ящик стола синий журнал, то хватаясь за голову и отпуская, бормоча себе под нос: «Нет, слава богу, не сегодня, всё еще не сегодня». Между метаниями она обратилась к моей матери:
– Так, а чем же ваша дочь увлекается?
– Ее дочь, – сказала вместо матери я, – увлекается историей, философией, правом. Конечно же, литературой. Свое будущее она видит в журналистике – сначала стажеркой в небольшой городской газете, освещающей проблемы общества, потом корреспондентом. Не всё сразу, она это знает. Потом ведущим автором, а лет через восемь-десять – главным редактором. Ее основные положительные качества – целеустремленность и любознательность. И еще оригинальность мышления. Нет такой проблемы, из которой она не нашла бы эффектного выхода. Ее недостатки – продолжения ее достоинств: та же целеустремленность часто приводит к избытку ответственности, которую она на себя берет, жертвуя личными интересами, а любопытство – сами можете представить – часто заводит ее в сложные ситуации. Личный девиз: все достижимо, была бы воля…
– Я имела в виду свободное время. Чем вы занимаетесь в свободное время? Хобби?
Они хотят, чтобы мы были понятными и контролируемыми. Они хотят, чтобы мы укладывались в их представления о подростках. Для этого у нас непременно должны быть хобби.
В моем детстве не было особого разнообразия в играх. Я в глаза не видела куклы Барби, тетрисы, тамагочи, видеоприставки и радиоуправляемые машинки. Телевизор появился полтора года назад, и то не в комнате, а на кухне. Персональный компьютер? Очень смешно. Выход в интернет только с библиотечного IBM, который при включении издавал звук авиакатастрофы. Скорость интернета – отрицательная.
Когда все уже триста лет как перешли на формат CD-дисков (а некоторые на MP3), я все еще плотно сидела на аудиокассетах. Спасибо чудо-машине «Уолкмен» и оставшейся от блудного отца коллекции рока. Осенними вечерами я уходила в пешую одиссею по Марьину в сопровождении Doors, Smiths и Cure (The, The, The). В старой школе я выменяла у местного меломана несколько альбомов Public Enemy и Тупака. Тоже сойдет.
На свидания я ходила с Ницше, Платоном, Симоной де Бовуар и Томасом Мором. Было очень удобно, потому что все они жили в моем коридоре, в Великом Книжном Шкафу, как я его называла, потому что шкаф занимал большую часть коридора, от пола до потолка, и походил на Китайскую стену.
Потом – районный видеосалон «Блокбастер». Видеосалон, если вы вдруг не помните, – это кинотеатр для нищебродов, то есть место, где можно взять имеющуюся в наличии кассету и посмотреть ее на красном диване в тесной комнатке с телевизором и видаком. Мест в этом кинотеатре-для-нищебродов всего полтора. Но зато можно не подстраиваться под афишу, а смотреть, чего душа просит или что рекомендуют в журнале «Сеанс».
В «Блокбастер» можно было приходить и со своим, поэтому иногда я встречала в более изысканных видеопрокатах Джармуша, Линча, Кубрика и Скорсезе и вела их к себе на красный диван.
Тропические боевики и рождественские комедии вызывали во мне тошноту. Их смотрели все, и это значило, что, если я случайно увижу хотя бы отрывок «Крепкого орешка», заражусь и стану как все.
«Стать как все» – отличное название хоррора для подростков.
Мне хотелось быть многослойной и непонятной, как мужчины в русских романах, роковой и независимой, как итальянки в кино. Однажды я посмотрела фильм про мужественных американских журналистов 50-х годов, сражавшихся с маккартизмом и давлением государства на свободу слова и прессы. Назывался он «Доброй ночи и удачи», и я наверняка знала, что ни один из моих сверстников о нем даже не слышал, поэтому, во-первых, ура, а во-вторых, благодаря ему я окончательно убедилась, что быть умной или начитанной – недостаточно. Нужно еще непременно за что-то с кем-то бороться. Я решила для себя, что мне обязательно будет плохо и я буду страдать, но в конце концов добьюсь правды и стану…
– Динара?
– Да-да, извините. В свободное время я гуляю и смотрю телевизор.
Директриса не прикопалась, только замерла и сделала такое лицо, будто переводила мой ответ с иностранного.
– Ну а почему же вы ушли из предыдущей школы?
– Вы знаете, мы просто выросли друг из друга. Я благодарна своей старой школе за знания, опыт, друзей. Я действительно многому там научилась, но к концу десятого класса всем нам было ясно: мне нужно двигаться дальше.
Директриса снова замерла удивленно, очевидно пытаясь понять, издеваюсь ли я над ней. Я понадеялась, что директора разных школ не держат друг с другом постоянную связь.
Но директриса продолжила допрос в том же темпе, не реагируя ни на один мой ответ. Потом наконец уселась и притянула к себе документы, пробежалась по ним маленькими глазками, потом посмотрела поверх очков:
– С успеваемостью у вас, кажется, проблем нет.
Дальше очередью летели комплименты, которые обычно предшествуют отказу. В моем сочинении чувствуется независимость взглядов, уверенность, воля, бла-бла-бла-бла. Ну где же отказ? А сколько выигранных олимпиад, сколько городских интеллектуальных турниров. Умничка, да-да-да, это всё слышали, знаем. Грамоты, дипломы, медали, это все хорошо.
И вот долгожданное «но». Но – одиннадцатый класс уже укомплектован, он слажен, как часовой механизм. И потом, в нашей школе мы всем педсоставом e pluribus unum – из множества единое. Приветствуем общественную активность как внутри, так и вне класса. Нельзя жить в обществе и быть свободным от него.
– Энтузиазм. Знаете это слово?
– Конечно. Есть такое шоссе…
Директриса, как педагог советского производства, свято преклонялась перед коллективом, видела в нем высшую форму существования человека. «Вот, помню, в наше время», – часто повторяла она. А сейчас что? Век капитализма, цинизма, индивидуализма. Ох уж эти так называемые миллениалы. Каждый сам за себя. Всё ради личного блага. Нет, она этого решительно не приемлет.
Выдав тираду о непригодности моего поколения к жизни, директриса преспокойно вернулась к разгребанию рабочего пространства.
– Елизавета Валерьевна, – я дружелюбно, насколько могла, улыбнулась, – я солидарна со всем вышесказанным. Раньше жить было лучше. Жаль, я еще не родилась, не застала пионерию и комсомол… Да я ведь и сама за коллектив, сплоченность, дружбу народов! Concordia parvae res crescunt – согласие из малого делает великое – мой личный девиз. Не сомневаюсь, что смогу многое предложить вашему читательскому клубу и шахматному кружку.
– А нет у нас ни шахматного кружка, ни читательского клуба, – отрезала директриса. – У нас в последнее время вообще все плохо с активностями… Раньше были пионеры, юннаты… Современные дети совсем не проявляют энтузиазма.
– Может быть, я помогу им его проявить? У меня врожденные организаторские способности.
– А…
– Дайте мне две недели! Вот увидите, я – не индивидуалистка. Я стану душой коллектива.
Директриса замешкалась. Светодиодные лампы в кабинете нервно трещали. Мы сидели так минимум вечность.
– Две недели. Можете дать объявление в стенгазету. И еще: неплохо бы, если бы вы сделали саму стенгазету. Не забывайте про форму. Без нее в школу не пустят.